Тренер
Шрифт:
После одного единственного промаха вещи и бабло, пусть и уменьшившись, остались. А вот друзья внезапно исчезли.
А теперь ему предстоит вернуться в клуб. Как много лет назад в первую школу. Только в школе никто не плевал ему в спину, когда он ушел. Переживали даже. А здесь…
Машина сигналила уже не первый раз. Водитель даже вылез наружу, привлекая Юрино внимание. Столешников сел сзади, бросил сумку на сиденье.
– Почему вы мне сигналили? – он додумался спросить, уже когда машина тронулась.
–
– Да…
– Ну, а я, главное, смотрю, думаю… Столешников? Пригляделся, точно, вы! А куда ж вам еще, если не к своим, да?!
К своим…
– Хорошо, что приехали. Теперь у них дела вообще пойдут, думаю!
Столешников не ответил, уставившись в панораму за стеклом. Водитель вскоре тоже замолчал. Может, обиделся, кто знает?
Стадион показался сразу, как Столешников открыл глаза. Сверкал огнями, бликующими на бело-красных ромбах, черной ломаной линией перед стадионом возвышался сам Спартак.
– Не доезжайте до центрального, вон там встаньте… – Столешников показал, помолчал. – Вы не обижайтесь на меня, пожалуйста. Как-то… сложно все, в общем. Мне вам и сказать нечего. Спасибо, что болеете.
Таксист кивнул, убирая деньги.
– Да ладно… Это…
– Фото?
– Да не… Я, в общем, за «коней». Но все равно, удачи!
Столешников не выдержал, расхохотался, выходя из такси.
Столешников уже и позабыл, насколько величественно выглядит «Открытие». Он ни в какое сравнение не шел со стареньким стадионом, где тренировался «Метеор». Гордый. Красно-белый. Новый. Современный.
Столешников остановился у статуи. Улыбнулся… Да, ты мне не старый друг, но тебя я все равно рад видеть. Есть в тебе одна важная черта, железяка… Ты неизменен.
Петрович ждал его. Ждал, обрадовался, сразу видно, хотя, вида он и не подал. Серьезен и деловит, как всегда. Ждал в правильном месте – помнил. Петрович вообще многое делал очень правильно.
Он стоял на кромке поля, наблюдая за работой современной системы по уходу за газоном. Столешников даже не знал, как называется эта машина и что она делает. Но газон выглядел невероятно – изумрудная густая трава переливалась остатками полива, ровная, густая, едва заметно идущая волнами.
– Сколько игр было?
Старое не забывается. Они со Столешниковым всегда так говорили. Сначала о деле, остальное потом.
– Пятьдесят четыре.
– Неплохой газон к концу сезона…
– Ну, так есть кому заботиться… Тут даже функция подогрева чуть ли не с космическими технологиями. Куча инженеров все продумала. Закопали тут датчиков, труб, аэрацию, хренацию… черт ногу сломит. Все автоматическое. Все инновационное. Сертификатами и патентами тренерскую обклеить можно. Только… Знаешь, что самое главное, Юра?
– Ну?
– Агроном. Вон тот, хмурый, видишь? Борисыч… приходит после каждого матча со своей волшебной палкой, постоит, походит, подумает, кивнет головой, потом поколдует что-то, поговорит
Петрович обернулся к нему, прищурился. Год с лишним не виделись, а все такой же, все же свой…
– Когда, Юра, машина будет решать – пересек мяч линию, не пересек, это перестанет быть футболом. Потому что машины – они могут все, но у них только одна проблема – у них нет страсти. И никогда не будет сердца. Я часто вижу у людей вопрос в глазах – а зачем все это? Ну, победили, что дальше? И только человек со своей страстью, со своей верой способен хоть на некоторое время, но ответить на этот вопрос, и заставить людей поверить в то, что в их жизни нет ничего невозможного. То, что ты сделал с «Метеором», дает мне право доверить тебе нечто большее…
Он подошел ближе.
Никаких проникновенных фраз, картинности, надуманных мотиваций. Петрович говорил от души, он жил клубом, игрой, командой. И он никогда не врал.
– Команду, которая будет достойна своего тренера. Юр, пора домой возвращаться.
Может, и пора…
Столешников медленно повернулся. Посмотрел на трибуны, глядя на знакомые цвета. Сколько с ними связано, сколько пройдено, сколько сделано… И сейчас только нарисуй одну закорючку в договоре, возьми вон тот «Монблан», выглядывающий из кармашка пиджака президента – и все. Ты достиг своей главной цели в жизни. Ну, или оказался в одном шаге от нее. Сборная и «Спартак» – они рядом. А главная ли цель? Наверное, что теперь только так. Игроком-чемпионом он не стал. Ни клубным, ни сборным.
Может… потому и должен стать тренером-чемпионом? Или чемпионов?
Столешников улыбнулся мыслям. И вдруг, так явственно, понял простую вещь. И домой-то ему все же надо заехать.
Петрович ждал ответа своего непутевого бывшего форварда. Спокойно ждал.
Столешников посмотрел на него, вздохнул:
– Это большая честь для меня.
Ума и интуиции Петровичу всегда было не занимать. Он не дал ему закончить:
– Я вижу, тебе надо побыть с этим одному. Я у себя в кабинете. Или звони.
Столешников поблагодарил взглядом. И пошел на выход.
Таксист стоял там же. Почему не уехал? Да кто знает…
– Поедем?
Столешников кивнул, садясь в машину.
– Ты ж меня не завезешь куда-нибудь, где много опасных и злых садистов «коней»?
– Юморист… – хохотнул таксист. – Не завезу. Куда едем?
Домой.
Он не хотел признаться себе в одной простой вещи. Он боялся зайти домой. Боялся зайти и вспомнить, что творилось здесь полтора месяца назад, когда не стало его отца. Но сопротивляться было невозможно. Как будто там прятался ответ на вопрос, который Столешников ощущал в себе, но все никак не мог понять, что же он должен узнать?