Томирис
Шрифт:
— Не знаю. Я боялась, что ты проснешься.
— А это что? Одежда?
Шинбана, поколебавшись, отрицательно покачала головой и кивком, указала в угол. На тахте лежало нарядное платье. Шибака взял из рук девушки узелок и развернул. Это была еда. Шинбана не съела ни крошки. Глаза Шибаки подобрели.
— Ну и глупышка же ты! Ешь! Ешь, не бойся! Я еще дам. Много. Кому несла? Родителям? Ребенку?— и видя, что Шинбана не отвечает, сказал:— Ну ладно, не хочешь говорить, не надо. А сама поешь, едва на ногах держишься. И переоденься!
А то совсем голая — нечего сарбазов дразнить.
В это время вошел Рустам, следом — Фарнак. У Шинбаны широко раскрылись глаза при виде гиганта. Рустам бегло осмотрел девушку и обратился к Шибаке:
— Почему ты затеял свару с персами? Из-за нее?
— Мой хозяин, она очень похожа на мою сестру, и я не выдержал, увидев, как персы измываются над ней,— ответил находчивый Шибака.
Рустам чуть заметно ухмыльнулся. Мужеподобную Фар-хунду — сестру Шибаки он знал, и уподобление ее хрупкой,
— Ладно, проводишь... сестру. Возьми десятку Фарамаза… хота нет, они все в своего начальника — вспыльчивые. Десятку Арифарна.
— Мой господин, зачем мне свита?
— Я сказал!
— Хорошо, мой господин.
История Шинбаны была обычной в Вавилоне. Маленькую сироту подобрал у храма бога Забабы меняла Таб-цилли-Мардук. Поставил ножками на глинобитный пол своего дома в знак того, что девочка отныне принадлежит этому дому, и нарек Шинбаной из-за белозубой улыбки, хотя зубов было еще маловато. Когда Шинбана подросла, Таб-цилли-Мардук, следуя традиции, объявил ее перед гражданами своей рабыней. * Хозяин сдал Шинбану внаем эламитянке, словно в насмешку прозванной Табатум — добрая, владелице мастерской по изготовлению плащей. Обе стороны были довольны: Табатум получала рабочую силу, а Таб-цилли-Мардук экономил на еде и одежде да еще получал ежегодно 20% стоимости рабыни. :!'^ Но дух стяжательства погубил хозяина Шинбаны. Баснослов-,}- " ные богатства известных откупщиков не давали покоя жадно--^ му Таб-цилли-Мардуку. Считая себя оборотистым и изворот--1 ливым дельцом, вавилонянин решил стать откупщиком и, 7 ' заняв под вексель крупную сумму, начал скупать у землевла-'. дельцев ячмень, финики, чеснок, смокву, а чтобы опередить \ , конкурентов, повысил немного закупочные цены. На свою беду Таб-цилли-Мардук сам стал конкурентом дома могущест-,- венных банкиров Эгиби, которые никому не прощали посяга-- > 'тельств на свои доходы. Эгиби поступили просто: они скупили .. ' все векселя Таб-цилли-Мардука и разом предъявили их к оп-*,..]>?•' лате. С новоявленным откупщиком было покончено. Таб-% ; Цилли-Мардук разорился дотла. У него осталась только одна рабыня — Шинбана. Пока была жива жена Таб-цилли-Мар-$амка, он не тревожил рабыню — Дамка содержала мужа <У меркантильных вавилонян даже имущественные права членов семьи оговаривались договором. Муж и жена имели раздельное имущество, и на имущество жены в случае ее смерти муж не имел прав, наследниками становились дети, а если их не было – родители, сестра, браться в перечисленной последовательности>. Но вот она заболела и, несмотря на все меры, принятые .мужем, умерла. По вавилонским законам наследиками жены являлись ее родные, и поэтому наследство получил ее брат, а ^вб-Цилли-Мардук остался ни с чем. Единственной кормили-анезапно одряхлевшего вавилонянина стала Шинбана. й Таб-цилли-Мардук посчитал, что держать при-' ради маленького хозяйства да еще кормить, поить, оде-ве будет накладно, и сдал Шинбану самой себе в аренду. ^Шяабана была вольна делать, что ей заблагорассудится, но ежедневно платить дань хозяину в виде 1 суту (5 литров) ячменя, 1 ка (0,8 кг) хлеба и три ка сикеры <Сикера – разновидность ячменного пива>. С появлением Ар раби Шинбана была не в состоянии выплачивать, дань — боль ной требовал ухода, пищи, и разгневанный Таб-цилли-Мардук пригрозил посвятить рабыню храму, то есть превратить в храмовую служанку. Храмовые рабы, как и общественные, находились в несравненно бол~ее тяжелом положении, нежели частные. Вавилоняне бережно относились к своим рабам, и вовсе не по доброте души, а потому, что раб был средством наживы и престижа. Беречь-то они берегли, но стремились выжать из раба побольше дохода. Страшная,угро-за и страх за Арраби заставили Шинбану пойти к воротам "смесительниц", чтобы наняться на ночную работу в какое-нибудь веселое заведение. Вавилон был так огромен, что даже на следующий день не все граждане знали, что их город взят персами.
С Таб-цилли-Мардуком Шибака договорился быстро. Слиток серебра весом в 10 мин, подаренный Камбизом, заставил онеметь от радости вавилонянина. Это в десять раз превосходило стоимость Шинбаны. Придя в себя, Таб-цилли-Мардук на глазах Шибаки разбил глиняную табличку — документ о принадлежности ему рабыни.
Если с полунищим Таб-цилли-Мардуком, чуть не лишившимся разума от привалившего счастья, дело сладилось легко, то с Набу-цабит-кате договориться оказалось потруднее. Наглый и жестокий дворецкий бывшего царя Вавилона — Валтасара запросил за Арраби такую баснословную сумму, что Шибаке пришлось обратиться к Рустаму, так как общая казна саков находилась в его ведении. Рустам нахмурился, выслушав Шибаку, и, ничего не сказав, выдал требуемую сумму. Набу-цабит-кате даже бровью не шевельнул при виде груды серебра. Небрежно отодвинув от себя кучу, он заявил, что не может продать Арраби за такую сумму, так как этот раб является принадлежностью государства, и что самое главное — он злостный преступник, подлежащий злостной казни. Царедворец не верил, что саки принесут запрошенную цену, но когда увидел серебро на столе, то жадность взяла верх над разумом. Если эти дикари по первому требованию принесли целое состояние, то надо выжать из них как можно больше. Шибака молча сгреб серебро в мешок
Когда весь взмокший от страха Набу-цабит-кате написал вольную и приложил печать, Рустам вырвал перстень Валтасара из рук бывшего дворецкого, схватил его оцнои рукой за грудь приподнял, плюнул на печать и с размаху влепил ее в лоб Набу-цабит-кате.
Набу-цабит-кате сдуру бросился волку в пасть, то есть обратился с жалобой на Рустама к У гбару— наместнику Вавилона. Конечно, Угбару ненавидел Рустама. Это-была ненависть, смешанная с завистью, которую испыть(вает старый вожак стаи к молодому и более сильному сопер^ку в предчувствии своей гибели от него. Но к Валтасару, Растоптавшему его достоинство, унизившему гордого и знатно^ вавилонянина, он чувствовал ненависть неизмеримо большую> Она распространялась на все окружавшее покойного царя. К этому примешивался и здравый смысл; если раньше вождЬ саков был в подчинении Угбару и являлся одним из подданных персид- ского царя, то теперь признание Рустама царем Царей Саки- стана и братом Кира возносило сака на недосягаемую высоту. А этот царедворец Валтасара рядом и полностью Й руках все- сильного сатрапа Вавилона.
Угбару с наслаждением приказал своей стране схватить наглеца, осмелившегося подать жалобу на брата и гостя вели- кого и божественного Кира, высечь его, все имущество конфи- сковать, а затем послать виновного на формовку кирпичей для строительства.
Так Арраби попал к сакам. Обжился, подружцлСЯ. и вот пришел к Рустаму. На молчаливый вопрос вождя заговорил:
— Великий вождь саков, я обязан тебе жизнью и могу оплатить, только отдав ее тебе. Возьми с собой!
"Это плохо, если Арраби заметил нашу подготовку. Могут узнать и другие",— отметил Рустам и сказал:
— Жизнью ты обязан прежде всего Шинбане, и ей она принадлежит. Вот и расплачивайся с ней.
— Шинбана плачет, но она согласна со мной -^ я должен быть со своими братьями-саками в их трудном пути. Я нищ и гол, у меня ничего не осталось, кроме чести, а для араба честь — выше всего, и она велит мне идти вместе с вами.
— Для саков тоже честь и родина превыше всего, но мы здесь встретились с тобой не для красивых слов, напротив, слова мои будут горьки, и прими их как муж. Один лишний клинок... это немало, если он в руках смелого, а ты смел. Если ты погибнешь в бою, мы, воины, оплачем тебя и сохраним память в сердцах, но... ты будешь не подмогой, а обузой... Подожди, не перебивай! Ты родился в жаркой Аравии, молодость провел в знойном Вавилоне, и ты не выдержишь суровых гор Кавказа, снежных вьюг савроматских степей. И если я ради высокой цели, пусть с болью в сердце, оставлю на произвол судьбы массагета или тиграхауда, меня простят и сородичи, и моя совесть. Поступить же с тобой подобным образом не позволят мне ни совесть, ни священный закон братства... Смелый клинок очень скоро понадобится твоей родной Аравии.. Кир — страшный враг, и пусть мы будем за тысячи фарсангов друг от друга, но мы будем сражаться против общего врага. Мы выведем тебя и Шинбану из Вавилона — возвращайся к своему народу, и спасибо тебе за твое большое сердце, мой Арраби, мой — брат! Дай обнять тебя!
Сквозь илистую пыль тускло желтела луна; К воротам богини Иштар подъехали два всадника. Караул несли сарбазы Зардака, их было около полусотни. Сотник подошел, осветил факелом.
— Сак Рустам?
— Открывай ворота!
— Давай знак, знак Зардака!
— Ты забыл, кто я?
— Помню, как же! Ты царь вонючих саков и сам дикий сак!
Давай зна-а-а..
Дальше послышался булькающий звук... Тело сотника, рассеченное страшным ударом акинака до пояса, осело в пыль. Из темноты надвинулась темная масса. Обмотанные ветошью копыта не цокали. Блеснули акинаки. Молча рубили ошарашенных стражей. Покончили быстро. Широко распахнулись священные ворота. Смерчем выплеснулась сакская конница из Вавилона.
Скакали неутомимо, меняя на ходу лошадей. Мчались на север.
Угбару осатанел Рассыпались в разные стороны исхлеста-ные в кровь суровым наместником гонцы с грозным приказом: перехватить, остановить и полонить саков. За невыполнение — смерть!
Сатрапы запирали завалами ущелья, выставляя на всех дорогах и тропах сторожевые посты и пикеты.
Послы персидского царя осведомили прикаспийские племена и правителей Бактрии, Маргианы и Хорезма о бегстве Рустама, многозначительно присовокупляя при этом, что великий Кир страшен в гневе, но безмерно щедр в своей мило-стн.
На всем пространстве и на всех путях от Вавилона до границ сакских степей сарбазы в полной боевой готовности ожидали саков, но Рустам со своим отрядом как в воду канул.
Кир с недоверием отнесся к сообщению о побеге Рустама. Убедившись, он почувствовал даже облегчение и мысленно пожелал полюбившемуся богатырю успеха.
В Вавилоне, во дворце Валтасара, все ломали головы — куда могла исчезнуть двухтысячная орда кочевников? Посте^ I ^Д пенно и Кир под влиянием приближенных, хором поносивших неблагодарных степняков и их вождя — низкого предателя, начал проявлять признаки нетерпения и закипающего гнева. Это первым почувствовал на себе Мард, ведавший тайной службой. "Око и ухо" персидского царя развил бурную деятельность и наконец получил первые, еще неясные вести о немыслимом рейде Рустама.