Только ты
Шрифт:
— Здесь будешь жить, — говорит Иваныч.
Я оторопело оглядываюсь. Дверь только одна — та, в которую мы вошли. Помощник Иваныча заносит в комнату пакеты и молча выходит.
— Значит, здесь всякая жрачка, — кивнув на пакеты, говорит Иваныч. — Чё-то надо готовить, чё-то нет. Туалет и кухня на этом же этаже. Плита рабочая, вода есть. С голоду не помрёшь. Выходить на улицу запрещено. Входную дверь закроют и тебя будут охранять. Что-то понадобится — нажимай вот эту кнопку, — Иваныч показывает на тёмно-серую круглую кнопку у дверного проёма на высоте моего лица. — Всё поняла?
— Да, —
Иваныч молча кивает и тяжело шагая, выходит из комнаты. Подхожу к окну и отодвигаю в сторону серую штору. Иваныч даёт распоряжения своему помощнику. До меня доносятся фразы: "Без повода не общаться" и "Ставить в известность". Затем помощник уходит в сторону и скрывается из виду, а Иваныч садится в машину. Тихонько хлопает дверь и, спустя несколько секунд, автомобиль уезжает и скрывается вдали за деревьями.
Если не считать куда-то девшегося охранника, я остаюсь в доме одна.
Растерянно оглядываюсь по сторонам и понимаю, что моя жизнь целиком и полностью во власти этого сурового, молчаливого человека. Что меня запросто могут грохнуть прямо в этом доме и никто посторонний даже не узнает об этом — по документам меня в этой стране просто нет.
Но страх будто приглушён. Состояние скорее апатично-усталое. Слабость во всём теле, вот что я чувствую. И, пожалуй, больше ничего.
Я скидываю обувь и ложусь на диван. Сворачиваюсь на боку калачиком, укрываюсь пледом до подбородка, и закрываю глаза. Спать мне не хочется, но бодрствовать сейчас слишком тяжело.
Перед глазами рисуются картинки произошедших событий — падение Данилы в окно, мой побег, моё похищение, лица подчинённых Ковалевского, он сам — непонятный, загадочный миллиардер, задумчиво курящий у камина, его внимательный, проникновенный взгляд.
Мне некуда бежать. В моём побеге сейчас нет никакого смысла: прямой угрозы моему здоровью и моей жизни нет, я под охраной и что немаловажно — в чужой стране. По-немецки я говорю свободно, английский, уверена, тут тоже многие понимают, но даже если я сбегу из этого дома — скажем тихонько выберусь через окно и как-нибудь выломаю кованные металлические решётки на нём, что я буду делать дальше? Ну, поймаю машину у дороги. Ну подвезут меня в аэропорт. А дальше-то что? Ни документов, ни денег. Если я подойду к полицейскому и скажу, что меня похитили и я гражданка другой страны, то меня депортируют. И прямо в аэропорту передадут в руки российской полиции.
Я сбежала после самоубийства Данилы, которое для полиции сейчас не обязательно является именно суицидом, мой телефон был выключен. Ковалевский наверняка отмажется, подкупит следователей, задействует крутых адвокатов. Я незаконно пересекла границу по поддельным документам и камеры слежения из Домодедово покажут, что я при регистрации подала паспорт сама, собственными руками. Для того, чтобы быстро закрыть уголовное дело, проще всего будет обвинить меня в убийстве Данилы и попытке скрыться от правосудия путём нелегального пересечения границы в другую страну.
А если не подходить к полицейскому? Если как-нибудь сделать здесь новые документы, устроиться
Гоню от себя любые мысли, заставляю себя заснуть. Это трудно, но я действительно очень устала. Прежде всего вымоталась нервно. Стресс за стрессом — а теперь тишина в пустой комнате одиноко стоящего дома.
Наверное, в какой-то момент я всё-таки вырубаюсь, потому что я вдруг открываю глаза и понимаю, что слышу за окном какой-то шум. После сна немного зябко и я встаю, кутаясь в плед. Подхожу к окну и вижу тёмный автомобиль. На улице уже смеркается и у машины ярко горят фары. Глохнет мотор и фары тухнут. Вышедший наружу водитель тихонько хлопает дверцей. Судя по всему это тот же самый парень, что привёз меня сюда и потом увёз Иваныча.
Откуда-то сбоку — мне не видно откуда именно — навстречу водителю выходит мой сторож. Они пожимают друг другу руки и синхронно глянув в моё окно, проходят мимо, влево — туда, откуда только что вышел этот парень.
Я слышу глухое лязганье двери и затем вновь наступает тишина. Прижимаюсь носом к стеклу и осторожно смотрю в ту сторону, куда они ушли. Судя по всему, там дверь в другое, отдельное крыло дома. Волнуясь, сначала легонько, а потом сильнее, пытаюсь повернуть оконные ручки. Но они не поддаются. Зашториваю окно и возвращаюсь на диван.
Лёжа, тупо осматриваю интерьер. Здесь только мебель и картинки в рамочках на стене. Ни книг, ни телевизора, ни радиоприёмника. Движимая любопытсвом, встаю и подхожу к ним. Ничего особенного — виды каких-то городов. Возможно, швейцарских.
Выхожу из комнаты в темноту коридора. Нащупываю выключатель и включаю свет. Чуть дальше — крохотная ниша, в которой ютится маленькая кухня — рукомойник, электрическая плита, пара навесных шкафов, вытяжка. Слева дверь. Открываю её и вижу душевую кабинку и торчащий из стены унитаз. Рядом, на полочке стоит рулон белой туалетной бумаги.
Интересно, кто жил здесь до моего появления? Или эта "квартирка" существует для скрытия похищенных людей? Сомневаюсь, что Ковалевский промышляет этим, но мало ли? Откуда мне знать?
Покопавшись в оставленных пакетах, выуживаю овощи и делаю себе салат из помидора, пары огурцов и зелени. Заправляю оливковым маслом. Хлеб здесь какой-то странный и я решаю обойтись без него.
Заставляю себя поесть. Мою посуду, писаю, быстренько принимаю душ и вытираюсь висящим на крючке махровым бежевым полотенцем. Предварительно брезгливо нюхаю его — оно пахнет приятно, цитрусовым кондиционером для белья: судя по всему — свежее.
Возвращаюсь в комнату и снова ложусь. Спать не хочется и я просто лежу в густых сумерках, а чуть позже — в кромешной тьме. Открываю глаза, закрываю, снова открываю — одинаково темно. И очень тихо. Время тянется очень медленно. Я лежу и осмысливаю свою жизнь, особенно подробно вчерашний и сегодняшний дни. Не приедь я к Даниле, сейчас бы, наверное, гуляла бы по центру Москвы, пила бы кофе из картонного стаканчика, сходила бы в какой-нибудь музей. А может осталась бы дома и немножко поработала.