Только ты

Черногорская Ксения

— Дверь была открыта. Я позвонила, зашла. Там был бардак. Раскиданные вещи. Я увидела Данилу. Он стоял у разбитого окна. С кочергой от камина. Был пьяный. В крови.

— Почему он был в крови?

— Я не знаю, он мне не сказал. Похоже, он подрался. А может, его били. Я не знаю.

Ковалевский допивает алкоголь и ставит бокал на столик.

— Дальше, — говорит он.

— Ну, он стал говорить, что попал. Что вышли сроки. Я поняла, что он собирается выпрыгнуть в окно, потому что он встал к разбитому окну спиной и расставил руки….
– при воспоминаниях об этом,

мне снова стало трясти. — Было понятно, что он собирался покончить с собой. Я попыталась отвлечь его разговором, но он… просто… упал спиной в эту дыру в окне…

— Дальше.

— Дальше я просто убежала… Запаниковала, мне было очень страшно, я не понимала, что происходит. Вызвала лифт, спустилась, прошла мимо охраны и вышла на улицу. Потом вызвала такси, чтобы уехать домой. А потом… на меня напали ваши люди. Посадили в машину и…

— Вернёмся к твоему пребыванию в его квартире, — негромко, но жёстко перебил он. — Как долго ты там находилась?

— Минут десять, не больше. Как только он упал, я убежала.

— Почему ты не вызвала полицию?

— Я испугалась.

— Чего?

— Того, что меня арестуют.

— За что?

— Послушайте, я не агент 007, у меня нет опыта поведения в таких ситуациях. Я просто сильно испугалась, вот и всё.

Ковалевский открывает лежащую на столике деревянную коробку, достаёт из неё тонкую сигару, откусывает щипчиками кончик, затем раскуривает. Смотрит на пламя в камине. Молча курит. Кондиционер быстро рассеивает дым, но до меня всё равно доносится запах табака.

— Вы меня отпустите? — с надеждой спрашиваю я.

Ковалевский переводит на меня хмурый, сосредоточенный взгляд.

— Ты плохо понимаешь ситуацию и своё положение в ней.

Не могу сказать, что я сильно мандражирую в его присутствии — наверное потому, что он какой-то выдержанный, спокойный и, в отличие от своих подчинённых, не орёт на меня и не обзывается, но от сочетания его взгляда и его слов мне становится откровенно не по себе.

— Вас не затруднит разъяснить её мне? — прошу я.

Сизый дым от сигары в пальцах Ковалевского плавно, струясь, поднимается вверх и рассеивается в воздухе.

— Если исходить из того, что ты говоришь правду, то есть большой риск, что тебя устранят, как только ты вернёшься в Москву. Так же есть вероятность, и большая, что по прилёте в аэропорт тебя арестуют. Причём дополнительно предъявят обвинение в незаконном пересечении границы. Это также создаст проблемы мне, потому что на допросе полиции ты им всё выложишь. Но первое — вероятней, потому что не факт, что в данном случае полиция сработает оперативнее. Пока что для них ты тут — другой человек и ищут они тебя в России, а не здесь. Скорее всего, уже побывали у тебя дома.

Страх во мне нарастает так стремительно, что я не в силах произнести ни слова. Мне реально становится дурно. Похоже, Ковалевский понимает это, потому что отложив сигару в пепельницу, встаёт, наливает в пустой бокал янтарной жидкости из пузатой бутылки и, подойдя, протягивает его мне.

— Благодарю, — одними губами шепчу я, и в несколько глотков опустошаю бокал. Судя по всему, это бренди.

Ковалевский

подходит к окну и задумчиво потирает пальцами щетинистый подбородок.

— И что же мне теперь делать? — тихо спрашиваю я.

Ковалевский молчит.

— Пожалуйста, ответьте мне, прошу вас, — прошу я.

Он возвращается в кресло, берёт кочергу и ворошит в камине угли. Затем снова берёт в руки сигару, набирает в рот дыма, выпускает его, и, глядя на меня, говорит:

— У меня нет оснований тебе верить. Потому что свидетелей того, что произошло в квартире, как я понимаю, нет. Оснований не верить тебе у меня тоже нет — ситуация, которую ты описала, вполне вероятна. В любом случае, я тебя никуда не отпущу. Потому что, как минимум — ты хорошая приманка для вора.

— Для какого, — я сглатываю, — вора?

— Хороший вопрос, — задумчиво произносит Ковалевский.

— А почему я, — снова сглатываю — несмотря на бренди, в горле какая-то неприятная сухость, — приманка?

— Потому что вор тоже не присутствовал в квартире, когда Степанов выкинулся из неё. Если верить твоим словам, конечно.

— Я не понимаю, — тихо говорю я.

— Данила Степанов — банкрот, занявший миллионы долларов под чужую вещь для спасения унаследованного отцовского бизнеса. Судя по тому, что он тебе сказал — его кредиторы потребовали денег. И потребовали жёстко. Этой вещью и является колье, переданное в своё время мною его отцу. Передана она была на время. Степанов с помощью чёрных юристов переоформил колье на себя, в то время, как должен был его вернуть. И занял под него деньги. Фиктивность сделки я доказать могу. Но для начала колье мне нужно найти. Мои люди пасли его и если бы он не покончил с собой, они обязательно доискались бы у него правды. Но, судя по тому, что ты рассказала — колье кто-то похитил и Степанов оказался в ситуации в которой закрыть долг было просто невозможно. Тот, кто похитил колье, очень вероятно, сейчас паникует. Потому что Степанов вора мог знать. И мог сказать о нём тебе.

Внимательный взгляд.

— Он ничего мне такого не говорил, уверяю вас! — восклицаю я.

— Может быть так. А может быть — нет. Но если с вором ты не заодно, то тебя имеет смысл устранить, чтобы оставить уникальное колье у себя без риска быть пойманным. Такими вещами редко торгуют на аукционах. И крадут их не для последующей продажи.

Страх сковывает меня. Я не могу ни шевелиться, ни говорить. Состояние близко к обморочному. Я никогда в жизни так не попадала. И что самое ужасное — я понятия не имею, что мне теперь делать.

Ковалевский же ведёт себя так, будто ничего особенного не произошло, так, досадная неприятность, не более. При этом, ему наверняка ни разу не радостно. Хотя откуда мне знать, что он там себе думает? Он просто сидит в кресле, закинув ногу на ногу и курит, глядя на пламя в камине. Впечатление, будто меня для него сейчас не существует.

Но вот он снова поворачивается ко мне. Внимательный взгляд уверенного в себе мужчины.

— Я проверю то, что ты мне сказала. И если ты мне солгала — пеняй на себя.