Только люби
Шрифт:
— Потому что ты не хочешь любить…
Словами можно ударить. И это даже больнее, чем дать пощечину. Я знаю, как это мучительно. Теперь я вижу это в темных глазах того, кто давно и безнадежно стал моим миром. Он отпустил меня и даже на шаг отступил, потрясенный. А я дышала тяжело, вжимаясь в стену, чувствуя, как теряю его безвозвратно. И что бы сейчас ни произошло – я убила его, я знаю точно. Убила правдой, которую он не хочет принимать. Убила тем, что разглядела в нем его.
— Уходи, — прохрипел, рванув ворот дорогой рубашки. Белая с черным узором справа, как татуировка, выбранная
Кивнула, подхватила сумку.
— Но запомни, Ева, — растянул мое имя, вызвав волну дрожи, — выйдешь за дверь – больше не приму. Звать будешь – не приду. Подыхать – не спасу.
Обернулась в последний раз, запоминая того, кто позволил мне верить, что счастье существует, даже если против весь белый свет, и кивнула, не в силах произнести ни слова.
Я знала это и без слов. Всегда знала слишком хорошо, что я не пара такому, как Стас. И что когда все закончится, я буду ему не нужна. Потому что никогда и не была, хотя хотелось верить в обратное. Наивно? Да. Но рядом с ним я просто жила, ни на мгновение не забывая – рано или поздно все прекратится.
— Я знаю, — прошептала, прижимаясь спиной к захлопнутой двери его квартиры и глотая соленые слезы. — Я знаю.
Глава 1.
Два месяца назад.
— Мам, ты уверена? — Даня нахмурился, оглядываясь на ребят, что ждали его в нескольких метрах у автобуса. Они только что отыграли непростой матч и теперь собирались праздновать. А Даня рвался проводить меня домой. Я же старалась его разубедить, потому что не видела причины отрывать его от команды.
— Сынок, ничего не случится, — улыбнулась, пятерней взъерошив его волосы. — Тут идти полчаса, если не спеша. Первый раз, что ли? К тому же я взрослая тетка, что со мной случится?
— Нет, я…
Громкий свист оборвал его на полуслове. Он обернулся резко, закрыв меня собой, как делал это всегда, и вдруг расслабился, выпустил мою руку и шагнул навстречу тому, кто свистел.
— Беляев, чертяка! — засмеялся сын и сжал в тисках высокого брюнета, под стать моему двухметровому футболисту. — Как же я рад тебя видеть!
— Ну здорово, Пеле! — ответил ему брюнет не менее радостно. А я замираю от низкого голоса с такими знакомыми переливами. И горло пересыхает. — Заматерел, надо же, — похлопал сына по бокам. Тот взорвался гоготом, отвечая Беляеву тычком под ребра. Тот притворно охнул, а спустя мгновение пожал руку моему сыну. — А твой финальный трехметровый просто чумовой, друг.
— Спасибо, Стас, — неожиданно смутился мой давно ничего не стесняющийся сын. — Да ты и сам на гнома не похож. Мам, — обернулся ко мне, — знакомься, это Стас Беляев, мы с ним в одну секцию ходили по тхэквондо. Помнишь, я тебе рассказывал о нем? А это моя мама, Евгения Матвеевна.
Я помнила рассказы сына о мальчишке старше него лет на семь, который учил его драться. Помнила, как мне хотелось уши надрать этому оборванцу за каждый синяк на теле моего мальчика, за каждый вывих и за три сломанных ребра. Тогда мне
— Конечно, помню, — мягко улыбнулась, сталкиваясь с темным прищуренным взглядом того, кого мой сын назвал Стасом.
Я с детства боялась двух вещей: темноты и высоты. И вот сейчас я рухнула в обе свои фобии махом – в черную бездну откровенного мужского взгляда. Я не помнила, не видела, не чувствовала ничего, кроме этих глаз, в которых рвались вихри, грозясь перерасти в ураган, сметающий все на своем пути. Только эти воронки кружили голову. И я все-таки упала, больно ударилась. И эта боль отрезвила, вернула в летнюю ночь и к моему сыну, с изумлением и тревогой смотрящему на меня.
— Мам, ты чего? Мам… — он смотрел на меня, вытягивал вопросами из черной бездны и гладил по волосам, мягко, нежно, не как сын. И тут меня словно током пронзило, потому что мой сын стоял в шаге от меня и не прикасался ко мне. Тогда кто? Дернулась в чьих-то руках и тут же оказалась прижата к мощной груди, пахнущей бензином и мужчиной, мужским телом без нотки парфюма, горько и сладко одновременно. Втянула носом этот запах и тут же ощутила, как внизу живота вспыхнул пожар. Он плавил меня, как горячие руки кожу. Снова.
Удар пульса, еще один в унисон рвущемуся в груди мужскому сердцу и меня поставили на ноги, но продолжали удерживать за талию. И по коже волны дрожи прокатывались, такие болезненные и вместе с тем нереально приятные, что пальцы поджимались на ногах. Вдруг отчаянно захотелось сбросить туфли и пройтись пешком по горячему асфальту, унимая тот пожар, что скручивал каждую мышцу, потому что вдруг показалось, что еще немного и туфли расплавятся от этого огня, что пылал внутри меня. Уперлась ладонями в тяжело вздымающуюся грудь и заглянула в лицо того, кто удержал от падения и утянул в собственную бездну. Он почти не изменился: высокий лоб с упавшей темной челкой, прищуренные глаза в обрамлении длиннющих и густых ресниц, прямой нос, высокие скулы, острыми лезвиями проступающие сквозь смуглую кожу, полноватые губы, темные с четко очерченными контурами, как нарисованные, изогнутые в чуть кривоватую усмешку, и маленькая ямочка на щеке. Красивый, молодой и непозволительно наглый. И все же повзрослевший на десять лет.
— Спасибо, — пробормотала вдруг просевшим голосом. — Все хорошо, Даня, — через плечо Стаса, наблюдая, как сын расслабляется, как разглаживаются его вмиг посуровевшие черты лица, как его отпустило непонятное напряжение. И я толком не могу разобраться, что напугало его больше: мой обморок или реакция Стаса. — Спасибо, Стас, — уже громче повторила я, давая понять, что меня вполне можно и отпустить. Но он не спешил, смотрел на меня таким взглядом, будто наслаждался тем, что видел. И я знала точно – наслаждался. Как и в тот майский день последнего звонка, закруживая меня в вальсе.