Тьма
Шрифт:
– Григорий Григорьевич! Это я! Узнал? Ну, наконец-то. Вот, смотри фото - он включил камеру и передачу.
– Да, как и был. Ну, повзрослел, да. Время-то идёт! Теперь есть просьба. В одном городке кто-то наехал трактором на ребят. Когда? Ну, уже года два. Что вы говорите? Да, наверное, прошумело. Да, и виновный… Да… девушка… да… Так это здорово, что владеете! Вопрос не в этом. Где родственники? А именно - сыновья. Срочно. А как там, с Зинаидой Иосифовной? Уже? И теперь без вас? Уже поедете? Спасибо. Проводница принесла чай. Взяли ещё печенья. Молча перекусили. Расстелили постели.
– Значит, добился своего? И что теперь? Слушай, тут у нас такое дело намечается! Не по телефону, конечно…
– Нет, всё. Я ещё своё обещание выполню, вот в Питер еду. Но другие дела - извините. Нет времени.
– Если выполнишь… если поможешь ребятам… В общем, удачи, дорогой. Нет! Я обязательно загляну. Потолкуем.
– Зря вообще звонил. По мобиле могут вычислить, - проворчал Максим, вытягивая и выкидывая в окно сим-карту. Разговор ему не совсем понравился. Вот так - ни намёка хоть на какую благодарность - а сразу - впрячь. Впрочем - военный.
– А кто такая Гелла?
– поинтересовалась Алёна.
– Классиков надо читать.
– Ай, не держи за дурочку. У Сатаны служанка. Я про ту, от которой привет. Ты ничего такого не рассказывал.
– А это - тоже самое. Только ещё - тупая и яростная. Бомба термоядерная. Чем-то на тебя похожа.
– Но зачем ты так, Максим?
– вдруг разревелась девушка.
– Давай, отругай лучше. Ну? Всю жизнь будешь теперь немым укором? И будешь тыкать, колоть, покусывать, при каждом случае? А мне - всю жизнь вымаливать прощение? Я понимаю, что я сотворила. И с кем - тоже… начинаю, - всхлипывала она.
– Ты мне показался таким… таким… великодушным там, на море… И я… я… А ты… на самом деле… Ну что, что мне теперь делать? Чтобы ты простил?
– всхлипывала она.
Пристыженный и растроганный Максим присел рядом, осторожно обнял девушку за плечи.
– Да я не про себя…- начал выкручиваться он.
– Я… да не надо мне ничего… Хотя… одно из твоих предложений мне понравилось. Я бы действительно хотел при каждом удобном случае… Покусывать! Вот так!
– и он шутливо куснул аппетитную розовенькую мочку уха Алёны.
– Да ну тебя!
– уже улыбаясь оттолкнула проказника девушка.
– Во, это другое дело. А то - мелодрама. Теперь, как говорят наши оппоненты - ничего личного. Давай вернёмся к нашим баранам. Ты не задумывалась, почему так: лечить - больно, а убивать - даже не покривиться? Ведь сначала было не так?
– Да. Действительно. Знаешь, я даже крыс просто выпроводила. В кварталы к богатым. А они по шоссе… И мне было больно, когда их там…
– А теперь? Почему? Почему мы людей вот так, походя?
– Наверное, потому, что все эти существа, они… ну как тебе сказать, - наморщила в раздумье свой лобик под чёлкой девушка… они…ну, безвредные, что ли. Нет, вернее, ну… безгрешные, наверное. Даже вредители. Они же не знают, что они вредители. Живут себе и живут зачем-то. Не специально
– Понял-понял твою мысль. Я в самом начале тоже… убил… бешенного пса. Девчонку одну защищал. А она же не знала, что она бешенная. Не Кнопка, конечно, а собака. Нет, обе не знали…
– Это уже другое, милый защитник. Ты уничтожил зло. Уже абсолютное и неизлечимое. Это уже - как с этими. Сегодняшними. Это неизлечимое зло. Ну, как раковые клетки, а? Ты же их уничтожаешь. А они тоже живые. Даже вечные, говорят.
– То клетки…
– Максимка, да что с тобой? Я же видела - эти твари неизлечимы. Я же не сразу их… И тогда… ну не косила я косой. Ты думаешь, если я тебя, то и других, не разобравшись? Ни одного, понимаешь, ни одного…
– Но я слышал…
– Всё! Я не собираюсь оправдываться. Запомни только: добро, чтобы теперь выжить, должно быть с не только с зубами. Может, даже с той же ядерной бомбой. А может… может, уже и… и не надо. Может - и всё уже… Поздно. И я просто мстила этой торжествующей мерзости. А ты…
– А что я? Я понять хочу, зачем я? Я порой боялся, что пропадёт этот дар - всю оставшуюся жизнь жалеть буду. Не о том, что мало убил, а что мало вылечил! И я уже передал это дар двоим людям… Но не обо мне речь. Всё-таки, давай так сразу ну… не убивать. Знаешь, когда я был, в том теле, меня однажды избила пацанва. Так, из зависти.
– Зависти?
– Я у них на вечере лучше их сыграл. Вот они и… Подло, как они умеют. Скопом, и ногами лежачего. А потом: "Вали отсюда, урод". Я было уже повернулся… А потом вдруг вспомнил… Я вот также с одной девчонкой ехал в поезде. Она мне Библию дала почитать. Так вот там был пророк один, Елисей. Лысый, как я понял. И однажды на свою беду дети его, видимо, достали: "Плешивый, плешивый!" Знаешь, что произошло: "Он оглянулся, и увидел их, и проклял их именем Господним. И вышли две медведицы из леса, и растерзали из них сорок два ребёнка…"
– Но это уж…
– А мы можем скатиться. И я однажды… Когда тебя искал. Там, один монастырь голубые заняли. Так, как повсюду - потихоньку, без шума, глядишь, а кругом уже геи. Ну, я его и уничтожил. Предупредил сначала через священника одного…
– Так им и надо.
– Но там остались и другие… Вот… Потом детей лечил, потом монахинь… Боюсь, не отмажусь. А ты - вот так, походя.
– Неправда. "Походя!". Я такого хватанула, что… Ненавижу! Ненавижу этих подлых тварей! Чем больше я их уничтожу, тем легче будет дышаться добрым, светлым людям! Хоть напоследок! Неужели ты, гуманист, не можешь понять, что они неисправимы, что это - те же самые метастазы!
– Один монах назвал тебя "Девой-воительницей с мечом Божьим в руце".
– Вот видишь, меч-то Божий! И я… я же не только воительница. Я ведь и раньше лечила и с тобой… Ну, Максим… Ну, хорошо. Обещаю никого эээ не наказывать без твоего согласия. Пусть я буду мечом Божьим, но в твоей руке. Держи!
– она, улыбаясь, протянула руку.
Всё ещё продолжая мысленный спор, юноша взял эту тёплую мягкую ручку в свои ладони.
– Ну, мир?
– улыбалась Алёна.
– Мир!
– не выдержав, заулыбался и Макс.