Тиран
Шрифт:
Дионисий взял ее за плечи и пристально взглянул в глаза.
— У женщин Селинунта и Гимеры тоже были мечты, ты об этом не думала? А кто-то превратил их в кровавый кошмар. И беженцы, которым удалось спастись, мужчины и женщины, тоже стремятся вернуться в свои дома и прожить там остаток своих дней. Все наши города стоят на побережье, их основали в местах, единственно пригодных для жизни. Если их разрушат, нам больше некуда будет деться — разве что исчезнуть, так, словно нас никогда и не было. Арета, ты этого хочешь? Чтобы сицилийские греки сгинули с
— Нет… — неуверенно ответила Арета. — Я этого не хочу, но я устала жить одна в тревоге, всякий раз боясь, что кто-то постучит в дверь и принесет мне известие, способное разбить мне сердце.
— Тогда мы должны прогнать варваров с острова. Только так мы сможем жить в мире и строить будущее для своих детей. Мы с твоим отцом вернемся в Селинунт, а потом возглавим восстание против захватчиков. Но прежде чем это случится, конечно, пройдет какое-то время, и у нас будет возможность спокойно побыть вместе, немного насладиться жизнью и… любовью.
Арета вытерла слезы.
— В любом случае я знаю: что бы там я или кто-нибудь другой ни говорили, это не заставит вас передумать — ни тебя, ни моего отца. Невероятно, но именно те, кого я чту в жизни, единодушны между собой во всем, что причиняет мне боль… Видно, такова моя судьба.
Дионисий улыбнулся.
— Ну, если ты действительно хочешь знать, на сей раз все не так.
— Что ты такое говоришь?
— Твой отец пока ничего не знает о моем плане.
— Но… я не понимаю.
— Ему обо всем сообщат, когда настанет подходящий момент.
— Такой расклад пугает меня еще больше. Более того, мне кажется, это настоящее безумие.
Дионисий погладил ее по щеке.
— Не беспокойся, я знаю, что делаю. А когда придет время — все решится довольно быстро.
Арета поглядела на него в замешательстве: в голове ее проносилось множество всяких мыслей, которыми ей бы хотелось поделиться с ним, аргументов, способных переубедить его, возникали мимолетные сомнения, тревоги и страхи. Но удалось только выговорить:
— Так тебе приготовить что-нибудь на ужин?
— На ужин? — рассеянно повторил Дионисий.
— Да или нет?
— Нет, — ответил он. Потом взял ее под руку и повел наверх, в спальню.
Три дня спустя Гермократ отдал приказ своей армии об отходе от города, и многие в Сиракузах вздохнули с облегчением, когда узнали, что колонна двинулась на запад. Дионисий выехал позже, один. Он отправился в центральный район острова, где у него была назначена встреча с людьми из его Братства, среди коих находились и самые близкие друзья: Иолай, Дориск, Битон. Филист тоже должен был там присутствовать.
Диокл покинул Сиракузы раньше, подчинившись распоряжению Народного собрания. Он словно ушел в небытие, и о нем с тех пор больше ничего не слышали. Может, таким образом он поплатился за свои интриги, направленные на то, чтобы не пускать Гермократа в город, а может, стыд одолел его, и он захотел ото всех скрыться и зажить
Гермократ и его люди шли шесть дней, пока наконец не добрались до Селинунта, где уже собралось многочисленное воинство, готовое последовать за своим полководцем куда угодно.
Тем временем Дионисий прибыл в место тайной встречи — в образовавшуюся в туфовых отложениях пещеру, расположенную по дороге в Катанию. Там к нему присоединились и друзья — их было много, все являлись членами Братства; последним показался Филист. Когда все они собрались, Дионисий выставил часовых и обратился к присутствующим с речью.
— Решение Народного собрания — просто возмутительно, — начал он, — а изгнание Гермократа — чудовищная несправедливость. Против него не выдвинуто никаких обвинений — только подозрения и предвзятое отношение. В действительности он — лучший из нас, это храбрый человек, единственная вина которого заключается в том; что он всегда и везде служил своей родине, принося при этом огромные жертвы и никогда ничего не прося взамен. Однако дело не в этом: мы знаем наверняка, что карфагеняне готовят в следующем году новый поход, и на сей раз они намерены раз и навсегда разобраться со всеми своими врагами, в том числе и с нами.
— Почему ты так уверен в этом? — спросил один из присутствующих.
— Я тебе объясню, — вмешался в беседу Филист. — Месяц назад карфагенское посольство отправилось в Афины, чтобы удостовериться в том, что правители города продолжают вести войну против Спарты. Как вы думаете, зачем? Очень просто: раз афиняне сдерживают спартанцев в Эгейском море, последние не смогут снова прийти к нам на помощь, как семь лет назад, в случае если Карфаген нападет на нас. А можете не сомневаться: он это сделает.
— В такой ситуации единственный человек, способный возглавить нашу армию в неизбежном теперь противостоянии, — это Гермократ. Вы видели, что произошло в Селинунте и в Гимере, — и все лишь потому, что нашему командованию не хватило единства и решимости. То же случится и с Сиракузами, если мы продолжим терять время, рассуждая в абстрактных категориях. Речь идет о выживании. Вам это ясно?
Все согласились.
— Хорошо. В таком случае мы вернем его в город.
— Легко сказать, — возразил Дориск, молодой человек лет двадцати пяти с волосами, рыжими, как у его отца, выходца из Фракии, и глазами, темными, как у матери-сицилийки.
— Сделать тоже не слишком сложно, — ответил Дионисий.
— Это безумие, — промолвил Иолай, один из самых верных его товарищей, друг детства, как и Дориск. — Народ растерзает нас.
— Будем действовать внезапно, — продолжил Дионисий, не поведя и бровью, — мы — в городе, Гермократ — под его стенами. Мы установим контроль за Западными воротами и откроем их, когда наши лазутчики сообщат нам, что Гермократ готов войти в город. Дальнейшее — дело времени; в общем, город быстро окажется в наших руках. Народ просто вынужден будет смириться с уже случившимся.