Тиран
Шрифт:
На вечер двенадцатого дня они добрались до Селинунта. Воины остановились словно вкопанные, пораженные тем, что открылось их взорам. Казалось невероятным, что некогда цветущий и прекрасный город лежит теперь в руинах, а жители истреблены или рассеяны по свету.
Гермократ позволил пришедшим с отрядом беженцам из Селинунта войти в город. Словно призраки кружили они среди разрушенных стен, бродили по улицам, заваленным обломками и обугленными останками тел. Каждый искал свой отчий дом, весной пахнувший свежей известью, а летом — розмарином и водяной мятой, — дом, где проходило детство, где столько лет подряд семья собиралась вечером на ужин, все смеялись
Находя свое жилище, они начинали бродить около стен, вот-вот готовых обрушиться, трогая, как будто лаская их и дверные косяки. Плача, они подбирали какое-нибудь свидетельство прошлой жизни, чтобы сохранить его как драгоценный талисман: обломок посуды, скромный браслет или гребень, украшавший волосы дорогой им женщины.
Там и сям, где некогда стояли сады и огороды, цвели чудом сохранившиеся гранатовые деревья, но их алые венчики, прежде возвещавшие приход весны, теперь казались лишь пятнами крови на стенах, почерневших от пожаров. Побеги винограда змеились по земле, переплетаясь с кустами ежевики, разросшейся повсюду.
Лишь с наступлением вечера селинунтские воины, привлеченные светом огня, зажженного на агоре, стали появляться в лабиринтах развалин. Там ждал их Гермократ, вместе с беженцами из Гимеры и сиракузцами, последовавшими за ним в Селинунт.
Ужинали почти молча, изредка обмениваясь парой слов, подавленные тяжелыми воспоминаниями, и все же мало-помалу их растопили жар огня, тепло пищи и осознание того, что души их переполняют одни и те же чувства, одна и та же решимость. Им вдруг показалось, что возвращается утраченная в процессе пережитого гордость, возникает ощущение вновь обретенной земли, заново освященной родины.
На следующий день они подобрали останки мертвых и похоронили их в близлежащем некрополе, после чёго разделились в соответствии с возложенными на них задачами. Одни отправились в море, надеясь, несмотря на отсутствие сетей, добыть рыбу при помощи луков и стрел, другие направились в поля в поисках плодородной почвы, способной обеспечить их урожаем. Некоторые воины выискивали наименее пострадавшие дома, очищали их от обломков и приводили в пригодный для обитания вид. А кто-то устремился в леса — рубить деревья, чтобы сделать перекрытия для крыш, доски для дверей и ставни для окон, а также настил для пристаней. Вскоре город, по крайней мере кварталы, находившиеся вблизи агоры, преобразился.
В деревнях, расположенных по склонам холмов, огни, трепетавшие в Селинунте по ночам, и тени, двигавшиеся среди руин, стали предметом всевозможных домыслов. Поговаривали, что это призраки мертвых бродят ночью среди развалин поверженного города, не находя покоя, что эти огни — их духи, пылающие ненавистью к умертвившим их врагам. Теперь даже пастухи не осмеливались подходить близко к стенам, боясь нежелательных встреч. Но прошло еще немного времени, и истинные причины стали очевидны. Так весть о восстанавливаемом городе распространилась по всей Сицилии и за ее пределами.
Призыв Гермократа получил именно тот отклик, на какой он рассчитывал, и со всего острова начали прибывать, в том числе морем, добровольцы, по большей части беженцы из Селинунта и Гимеры. Сначала сотнями, потом тысячами, пешие и конные, они устремились сюда со всех сторон. Явился даже человек, вырвавшийся из рабства и скрывавшийся в Африке, — он приплыл на некоем подобии плота, сооруженного из пальмовых
За пару месяцев собралось шесть тысяч воинов, готовых на любые жертвы, отлично натренированных и безоговорочно преданных своему полководцу. Дионисий занял второе место в командной иерархии. Ему было поручено возглавлять вылазки на вражескую территорию — за провиантом и фуражом. Но вскоре боевые действия стали более масштабными и агрессивными. За лето Гермократ провел несколько рейдов, совершил ряд внезапных нападений на Лилибей и Панорм, нанеся отрядам наемников карфагенян, охранявших эти города, очень серьезные потери. Греческая легкая пехота даже высадилась однажды ночью на острове Мотия и подожгла два корабля, стоявших на стапелях. При этом отряды наемников карфагенян, патрулировавшие территорию, были уничтожены. И хотя как Гермократ, так и Дионисий старались сдерживать праведный гнев своих людей, они не могли предотвратить всякого рода эксцессы, чрезмерные проявления ненависти и действия, обусловленные жаждой мести.
Филист через своих товарищей по Братству, таких как Битон, Дориск и Иолай, являвшихся также друзьями детства Дионисия, постоянно снабжал последнего новостями из Сиракуз. Таким образом стало известно о том, что Диокл несказанно обеспокоен этими военными действиями, несомненно, способными повлечь за собой ответ со стороны карфагенян. Не особенно радовал его и рост популярности, прежде всего среди молодежи, Гермократа и Дионисия, возглавивших освободительное движение. Все те же посланцы доставляли Дионисию пылкие любовные письма Ареты, неизменно оканчивавшиеся мольбой как можно скорее взять ее к себе.
Дионисий не один раз тайком виделся с нею в зимний период, воспользовавшись затишьем в военных действиях, но он не мог позволить себе задержаться у нее более чем на несколько дней, иначе отсутствие его в лагере ополченцев было бы замечено. Все это время он проводил дома, и это доставляло Арете огромную радость: ведь так он принадлежал лишь ей одной.
В начале весны Гермократ решил предпринять рискованный, но весьма многообещающий маневр. Во главе своей армии он пересек западную Сицилию и дошел до Гимеры, желая, чтобы все признали храбрость его людей. Предполагалось также объединить сицилийских греков в единый союз, собрать мощную армию и изгнать карфагенян с острова. И так как именно при Гимере семьдесят лет назад эллины под предводительством Сиракуз одержали победу над Карфагеном, то и было решено отсюда начинать отвоевание острова.
Однако как раз по этой причине враг обошелся со злополучным городом с небывалой жестокостью. Зрелище того, что осталось от Гимеры, для выживших оказалось еще более душераздирающим, чем для беженцев из Селинунта. Здесь ярость варваров воистину не знала предела: они разрушили буквально каждый дом, уничтожили стены, сожгли храмы, сбросили с постаментов и изуродовали статуи, до смерти замучили тех, кто оказал им сопротивление с оружием в руках. Искалеченные тела несчастных — с отрубленными руками и ногами — все еще лежали среди руин и там, где враги учинили расправу над оставшимися в живых, — у большого камня, служившего жертвенным алтарем. Вид этого всего был столь ужасен, что один из молодых воинов потерял сознание. Кругом были тысячи трупов, и земля под ними была черна от крови.