Тимкины крылья

Курбатов Константин Иванович

— Да, конечно, — засуетилась мама. Она тоже не знала, как вести себя с такими гостями. То ли посылать меня к дяде Косте за водкой и накрывать на стол, то ли еще что.

Начальник политотдела сел и снял фуражку. Натянутый на нее белый чехол еще не совсем просох. Только на самой середине высвечивала сухая горка.

Оттого что мы все растерялись и молчали, полковник тоже почувствовал себя не совсем ловко. Моргая и морщась, словно ему запорошило глаза, он посмотрел на Серкиза. Но Серкиз с отсутствующим

взглядом стоял у двери и всем своим видом показывал, что ему этот визит — хуже касторки.

— Понимаете, — сказал начальник политотдела, переводя моргающие глаза на маму, — мы, собственно, не совсем к вам. Родных у Переверзева не осталось, так что… В общем, надо как-то с его имуществом вопрос решить. А комнату мы отдадим вам. Тесновато вам тут, и дети у вас взрослые. Замуж им скоро.

Полковник говорил все это маме. И мама слушала его и тихо кивала головой. При последних словах он попытался улыбнуться. Но веки у него сжимались так болезненно, что из улыбки ничего не вышло.

— Замуж им еще не скоро, — зло сказала с кровати Феня. — Откуда вы взяли, что им скоро замуж?

— Вот, пожалуйста, — заморгал полковник, опять силясь улыбнуться, — на воре шапка горит. Но я ведь шучу. Вы понимаете.

— Да, да, понимаем, — заторопилась мама.

А Феня, вместо того чтобы замолчать, отчетливо произнесла:

— Что-то нынче у всех шутки больно однобокие пошли. Вы бы уж заодно и лейтенанта Барханова помянули. Чего уж.

— М-да, — сказал начальник политотдела, и все замолчали.

Молчали в комнате так долго, что у меня чуть сердце не остановилось. Я не выдержал и сказал:

— Папа говорит, что мы этого Барханова все равно к нам и на порог не пустим.

— Как? — удивился начальник политотдела и заморгал еще быстрее. — Почему не пустите?

И в тот же момент на моем затылке прозвенела солидная затрещина.

— Вы не слушайте его, товарищ полковник, — пробормотал отец. — Вы не слушайте.

— А что, теперь так уж пустишь? — спросил я.

— М-да, — сказал начальник политотдела и зажмурился. — Мы бы, в общем, хотели к нему в комнату заглянуть. Вы не возражаете?

— Да как же мы можем? — встрепенулась мама. — Пожалуйста. Она открыта. Он ее и не запирал никогда. У него и замка не водилось. Одевали когда, так я вещички его взяла. А так все как есть осталось.

Для нашей мамы это была целая речь. Но уж больно она обрадовалась, что начальство, кажется, собралось уходить.

Полковник надел сырую фуражку, покосился на Фенину спину и первым шагнул к двери.

— Прошу вас, — пригласил он маму.

За мамой вышел Серкиз, за ним отец в незашнурованных ботинках. Шнурки с железками на концах стукали по полу.

Мы остались с Феней вдвоем. Она посопела в стенку, повернулась ко мне и сказала:

— Я

никак не могу понять, откуда у тебя эта дурацкая манера вечно совать свой нос туда, куда тебя не просят!

Я и сам не знал, откуда у меня эта манера. Но вместе с тем совать свой нос туда, куда тебя просят, тоже нет никакого интереса.

— А ты что, поругалась, что ли, с Русланом? — спросил я.

— При чем тут поругалась я или не поругалась? — отрезала она. — Это совершенно никого не касается. И прежде всего тебя.

— Как записочки ваши таскать, так меня касается, — сказал я. — Он тебе, например, привет сейчас передавал.

— Спасибо. Что еще?

— Больше ничего. Только привет.

— Очень приятно, что только привет.

— А Сеня Колюшкин тебе совсем не нравится? — спросил я.

— Дурак! — сказала Феня.

— Он на дядю Жору немного похож, — тихо сказал я. — И волосы у него такие же.

У Фени дернулась губа. Феня засопела и отвернулась к стене. Мне тоже захотелось засопеть, шлепнуться на диван и отвернуться к стене. Но я не шлепнулся. Это только распусти себя, а потом вообще соплей не оберешься. Я рванул дверь и отправился посмотреть, что там делают наши гости.

С тех пор как не стало дяди Жоры, в комнату я к нему не заходил. Я не хотел заходить в его пустую комнату. Все стояло, как он оставил — и стол, и койка, и деревянные фигурки на полках, — а хозяина нету и никогда не будет.

Гости тоже не хотели заходить в комнату. Они теснились у входа.

— М-да, имущества не густо, — говорил начальник политотдела. — Летное обмундирование сдать придется. А комнату мы пока опечатаем. — Он обернулся к маме: — Вы уж нас извините, но такой порядок.

— Да ну что вы! — забормотала мама. — Мы ведь соседи только.

Я протискался между отцом и мамой и первое, что увидел в душной комнате, были Любины глаза. Большие печальные глаза Любы-парикмахерши. Они смотрели прямо на меня из стоящей на столе и обструганной по форме лица липовой чурки.

На столе в стружках лежало узкое долото и нож с кривым лезвием. На токарном станочке висело грязное вафельное полотенце. На полочке рядом с воздушной балериной стоял принц Гамлет и задумчиво рассматривал человеческий череп.

— А это кто? — раздался вдруг голос Серкиза.

Я вздрогнул от его голоса, Серкиз ни слова не произнес, как пришел. А теперь словно выстрелил.

Он смотрел поверх Любиной головы на висящий в деревянной рамке портрет человека с чапаевскими усами.

— Кто это?

— Отец дяди Жорин, — проговорил я и тут же испуганно попятился.

Выпуклые глаза подполковника ударили меня, точно я опять свалился на него с крыши.

— Кто?

— Отец, — пролепетал я. — Он мне сам говорил.