Тимкины крылья
Шрифт:
Мы заклеили Эдькину рану листом подорожника, но кровь не остановилась. Тогда мы отправились за медицинской помощью к Киткиной прабабушке. До Киткиного дома было ближе всего. Да и возвращаться Эдьке домой с порванными штанами было никак нельзя.
Жирный кот Альфред нахально поплелся за нами. Эдька запустил в него камнем.
— Геть, паразит проклятый! — закричал Эдька. — Может, у меня теперь через тебя заражение крови будет.
Камень в Альфреда не попал. Но Альфред все же сел и повертел во все стороны ушами. Уши у него вращались, как радиолокаторы. Изучив обстановку, кот поднялся и нагло побрел за нами
Изба, в которой жил Китка со своей прабабушкой, ничем не отличалась от остальных изб в Сопушках. Высоченное крыльцо, толстые, потемневшие от времени бревна, малюсенькие оконца. Под одной крышей с домом — двор для скота. А фундамент у избы такой высокий, что окна торчат где-то на уровне нормального второго этажа.
Бабушка сидела за некрашеным столом и через лупу на черной ручке разглядывала в «Огоньке» картинки. На ногах у нее болтались меховые лётные унты, а во рту над нижней губой торчало два длинных зуба.
Увидев нас, бабушка всполошилась, подпрыгнула и замахала лупой на черной ручке.
— Сгинь, сатана, нечистая сила! — закричала бабушка. — Сгинь!
Мы попятились к двери, а бабушка ловко схватила от печи ухват. Только тут мы догадались, что кричит она не на нас, а на кота Альфреда, который выглядывал из-за наших ног. Кот тоже об этом вовремя догадался и быстренько сгинул.
Оказалось, что сегодня ильин день. А в этот день собак и кошек в избы не пускают.
— Ишь, как тебе ногу-то! — успокоившись, сказала бабушка. — В ильин день, знамо дело, всякому зверю воля дадена.
— А еще что в ильин? — поинтересовался Кит.
— Олень копыто омочил, вода холодна, — сказала бабушка, забинтовывая Эдькину ногу. — На Илью до обеда лето, после обеда осень. Не туго?
— Нет, спасибо, — сказал Эдька, собираясь подняться с лавки.
— Сиди, сиди, — приказала бабушка и, сжав кулачок, закачала им в такт словам у сморщенного подбородка. — На море на окияне, на острове на Буяне, — заговорила она нараспев, — лежит бел горюч камень Алатырь. На том камне Алатыре сидит красна девица, швея-мастерица. Держит она иглу булатную, вдевает нитку шелковую, рудо-желтую, зашивает раны кровавые. Заговариваю я Эдю от порезу. Булат, прочь отстань, а ты, кровь, течь перестань… Тьфу ты, имечко тебе прилепили, прости осподи! — неожиданно закончила она.
Темные бревенчатые стены дышали стариной. Что-то таинственное и сказочное было и в широких лавках вдоль стен, и в добротном некрашеном столе, и в прялке у окна, и в тусклых иконах, на которых уже и не разобрать было, что нарисовано.
— А тебе, парень, летать, никак, похотелось? — посмотрела на меня бабушка.
Я не ответил. Чего на такой вопрос ответишь? Я разглядывал полки с Киткиными книгами, над которыми был приколот к стене вырезанный из «Огонька» портрет Ленина.
— Похотелось Вольге много мудрости, — снова заговорила бабушка. — Щукой-рыбой похотелось ему ходить во глубоких морях, птицей-соколом похотелось летать под оболока…
На коричневом, ссохшемся лице ее двигались глубокие морщины. Когда она что-нибудь рассказывала, мне всегда казалось, что это не по-настоящему, что все это когда-то уже было.
Она начала рассказ про Вольгу Святославовича и неожиданно замолчала. У нее частенько случалось так: начнет и бросит на пол-пути.
— А дальше? — не удержался Эдька.
— А дальше был
Эдька снял штаны.
— Отчего перевелись богатыри на святой Руси, знаете? — спросила она.
Мы не знали, отчего они перевелись.
— Возгордились они шибко да расхвастались, — сказала бабушка, разглядывая, как лучше заделать на Эдькиных штанах прореху. — Не намахались, вишь, их плечи могутные, не уходились кони их добрые, не притупились мечи их булатные. Подавай им силу несметную, лишь бы бить им, колоть да расшвыривать.
Она зашивала штаны и рассказывала про богатырей, которые зачали воевать семеро против двух. Первым налетел на воителей Алеша Попович и разрубил их пополам. Стало воителей четверо, и все живы остались. Налетел Добрыня молодец, рубанул мечом, стало их опять вдвое больше. Налетел Илья Муромец, стало их опять вдвое больше. Бились так витязи три дня, три часа, три минуточки. А сила вражья все росла и росла.
— В геометрической прогрессии, — подсказал Кит.
Бабушка, наверно, не знала, что такое геометрическая прогрессия. Она обиделась и замолчала.
Эдька натянул свои зашитые штаны.
— Не бывать плешатому кудрявым, не бывать гулящему богатым, — сказала бабушка и погнала нас на улицу.
Меня она задержала у двери:
— Как сестрица, красна девица?
— Феня-то? — сказал я. — Нормально. Чего ей.
— На море-окияне, на острове Буяне добрый молодец-от оборотнем живет, — проговорила бабушка. — То змеем обернется, то котом наречется. Гляди, Тимофей.
— Это вы про что? — не понял я.
— Про серого волка, что с неба звезды лопатой сгребает. — Она подтолкнула меня к выходу. — Гуляй, гуляй, Тима, добрый человек.
Рука у нее была костистая. Я сбежал с высокого крыльца на улицу.
На кособокой скамейке сидел и жмурился от яркого солнца кот Альфред. Он мигал правым глазом. А мне вдруг почудилось, что кот обратится сейчас в Змея Горыныча, похожего на того генерала, который был влюблен в монахиню Терезу и хотел ее похитить. Вот Змей Горыныч изрыгает из семи глоток пламя, и летит к санчасти за Феней. А крыльев у змея нет, и как он держится в воздухе, было мне совершенно непонятно.
Глава вторая. Штурманские часики
Кусты стояли без шороха. Вода в речушке под нашей баней темнела студенистым глянцем. В воде отражались высокие перистые облака, легкими мазками набросанные по синему небу. У земли было тихо. А там, откуда плыл к нам размеренный стрекот ползущего в яркую синь легкокрылого самолета, дул сильный северный ветер. Мы знали о ветре потому, что парашютистов сбрасывали над Сопушками, а уносило их чуть ли не к мысу Доброй Надежды.
Легонький самолет тарахтел старательно и упорно. Нам было хорошо видно, как из задней кабины вываливался человек. Перед этим летчик убирал газ, и мотор затихал, словно у него перехватывало дыхание. Человек падал вниз, и за ним вспыхивала белая точка вытяжного парашюта. За точкой вычерчивалась белая полоса. Она набухала, раздувалась и вдруг мгновенно становилась большим упругим зонтом, под которым раскачивался парашютист.