Тимкины крылья
Шрифт:
Феня не очень торопилась очистить плацдарм. Она битый час прикалывала к платью брошку — кусочек темной деревяшки с белыми царапинами. Брошка бесила меня по двум причинам. Во-первых, ее подарил Фене Руслан Барханов, о котором она не позднее чем вчера и слышать не хотела. А во-вторых, на этой брошке только при могучем воображении можно было разглядеть лицо девушки с одним глазом и круглыми, как у младенца, щеками.
— Да ведь под халатом-то все равно не увидят в санчасти твою брошку! — не вытерпел я.
Феня моей реплики не услышала. Она подушила
Я выскочил из-под одеяла, поддернул трусы и, помогая себе кулаками, побегал вокруг стола. Я был единственным человеком в доме, который делал физзарядку. Правда, я делал зарядку не каждый день. Я делал ее, когда у меня было время или когда мне необходимо было рассеяться. Сейчас мне нужно было рассеяться, чтобы чего-нибудь не ляпнуть Фене.
На подоконнике по-прежнему рос мамин кактус. Оттого что он плюхнулся на папин графин, с ним ничего не случилось. С графином случилось, а с ним нет. У кактуса как ни в чем не бывало отросли новые корни.
— Мама, мне уже уходить пора, — проговорила Феня, подрисовывая черным карандашом уголки глаз.
Я вспомнил, как она вчера ревела на кладбище, и мне стало противно. Вчера ревела, а сегодня опять красится.
— Мама, она же опаздывает! — заорал я.
Мама заглянула в комнату. Она перепачкалась в муке. Руки у нее были в муке, и ухо, и кончик носа.
— Сейчас, сейчас, — сказала мама.
— Поглядите, какой заботливый! — удивилась Феня. — Чего это ты?
— Сон мне приснился, — сказал я. — Приснилось, что тебя уволили из санчасти. Каждый день опаздываешь.
— А тебе не приснилось, кого они вместо меня взяли? — спросила Феня.
Этого мне не приснилось. Фармацевтов на острове больше не было. Были среди офицерских жен педагоги, врачи, экономисты и даже одна балерина. А фармацевтов не было.
Я делал приседания на счет «два».
— Сеня Колюшкин ездил в город… И раз. И с какой-то фармацевтихой там познакомился. И два, — отсчитывал я. — Так что все может случиться. И раз…
— Колюшкин познакомится! — фыркнула Феня.
— Фыркает тот… И два… кто фыркает последним, — сказал я и отправился умываться.
Феня позавтракала и ушла, выдавливая каблуками-шпильками дырочки в сырой после вчерашнего дождя дорожке. Я мог голову дать на отрез, что сегодня, как всегда, Сеня Колюшкин зайдет в санчасть за содой и Феня обязательно у него спросит, с кем он там познакомился. Колюшкин покраснеет и станет отнекиваться. А Феня подумает, что он и вправду познакомился. Она очень не любит, когда ее знакомые с кем-нибудь знакомятся.
Мама стряпала на кухне.
— Может, тебе картошки достать? — спросил я.
— Достань, сынок, — сказала она. — Если тебе не трудно.
Мне было не трудно. Я схватил ведро и полез в погреб.
От света фонарика запрыгали по темным углам тени. Из розового абажура, от которого, кроме скелета, почти
Встав на ящик, я приналег на крышку люка в комнату к дяде Жоре. В щель ударил свет и понесло пылью. Пыль кудрявилась по всему полу. У меня, как у настоящего грабителя, перехватило дыхание. И еще немного тряслись руки и взмокла спина.
Я торопился, словно за дверью уже стоял Серкиз. Чемодан, который я потянул из-под койки, зашипел и захрюкал на весь остров. Я никогда не думал, что чемоданы могут вылезать из-под кроватей с таким шумом.
Дерматиновая папка лежала на своем месте, сразу под крышкой. Наверно, дядя Жора и не заглядывал в чемодан с тех пор, как показывал ее мне.
Засунув чемодан обратно, я осмотрелся и прихватил с собой принца Гамлета. В конце концов, я сам нашел этого принца, когда мы возвращались с дядей Жорой из бани.
Из деревянной рамки за мной внимательно наблюдал Горбовский. Он, наверно, удивлялся, как это здорово я сумел перехитрить Серкиза и спасти бумаги.
В последний момент я зажал еще под мышкой чурку с Любиными глазами. Зачем мне понадобилась чурка, сам не знаю.
Я спустился обратно в погреб и насыпал ведро картошки.
Мама гремела на кухне кастрюлями.
Дерматиновую папку я плотно запеленал в целлофан и упаковал в цинковую коробку от патронов. Я слетал на мыс Доброй Надежды, вырыл под почтовым камнем яму и упрятал туда коробку.
Принца Гамлета я оставил в укромном уголке подвала. А чурку с глазами завернул в «Известия» и отнес Любе.
В Доме офицеров стояла тишина. В прохладном полумраке фойе, откуда вчера унесли дядю Жору, еще пахло хвоей и цветами. Под стеклянным футляром летел остроносый эсминец. Над ним улыбался со стены вышитый шелковыми нитками Герой Советского Союза лейтенант Гром.
Юхан Паю сидел на столе в своей комнатушке и обметывал петли у новенького синего кителя. Он обметывал петли и что-то мурлыкал себе под нос. На длинном столе валялись обрезки материи, большие черные ножницы и плоские, словно камешки на море, кусочки мела.
Из парикмахерской несло одеколоном и мылом. Я заглянул в открытую дверь и поставил в угол при входе завернутую в газету чурку.
— Что это? — спросила Люба, не оборачиваясь. Она смотрела на меня в зеркало.
Люба брила какого-то офицера с прямым, как у древнего грека, профилем. Раньше я не встречал у нас этого древнего грека. Но он был ничего себе, представительный. Закинув голову, представительный грек разглядывал Любино лицо. Он, наверно, приехал из штаба флота. Плечи его закрывала салфетка, и я не видел, кто он по званию. Но и так было ясно, что он — начальство.