Тимкины крылья
Шрифт:
Крыло смялось гармошкой. Изломы в нем торчали острыми рваными концами. Китка осторожно отстегивал за моей спиной ремни.
А к месту происшествия уже сбежались Люба-парикмахерша в белом халате, Юхан Паю в засаленных подтяжках и еще несколько человек.
— Так кто же это додумался все-таки? — проговорил подполковник, взглядом
И все вслед за подполковником посмотрели на крышу и на мои ноги. И я тоже посмотрел на крышу и на свои ноги.
— Ну? — рявкнул подполковник, и Юхан Паю с перепугу сделал несколько шагов назад. — Изобретатели! Вундеркинды! Разве это крыло? Корыто, а не крыло! Махолетчики безголовые! А если бы ты разбился? Кто за тебя, проходимца, отвечать должен? Ну?
Я молча разглядывал зеленые подтяжки Юхана Паю. На круглом животе они заканчивались двумя похожими на циркуль ножками. Ножки держали штаны.
— А с отцом мне твоим что прикажешь делать? — кричал подполковник. — В шею вас прикажешь гнать из гарнизона, да?
Руку у меня от боли выкручивало и дергало. Но я был даже доволен, что у меня гудит и пухнет рука. Мне было не так страшно с рукой.
Юхан Паю смотрел на меня с состраданием. Его косые глаза сузились в щелки. Под стеклами очков были лишь две припухлые темные полоски. И парикмахерша Люба жалела меня. И Кит. Но подполковник Серкиз был сильнее всех, и никто не смел перечить ему. Ни один человек на острове.
— Молчишь? — крикнул подполковник. Налетался и теперь хвост поджал, прохиндей!
Относительно хвоста он был неправ. Я медленно поднял на него глаза и, замирая от какого-то незнакомого мне чувства, тихо спросил:
— Кто поджал, я?
— Что? — рявкнули откуда-то издалека.
— Помылся — закрой душ, — сказал я.
Боль из левого плеча сверлом вгрызлась в голову.
— Душ? — недоуменно переспросил подполковник, оглядываясь на Любу-парикмахершу. — Какой душ?
— Обыкновенный, — сказал я. — Мокрый… Чтобы не расплескивался… Привет супруге…
Страх исчез. Мне сделалось легко и весело. Последнее, что я увидел, были глаза Любы-парикмахерши. Глаза у нее были вправду красивые — продолговатые, с красной капелькой в лунке у переносицы.
Кто-то крикнул врача. Красная капелька растеклась, завертелась разноцветными кругами. Сильные крылья подняли меня, понесли над островом, над рекой, над бумажным комбинатом, из труб которого вытекал горячий рыжий дым.
— Ничего страшного, — произнес голос капитана медицинской службы Суслова. — Небольшой вывих. Вот тут. Это мы… мигом.
Я с маху зацепился левым крылом за трубу, свалился в штопор и, холодея от ужаса, понесся прямо на подполковника Серкиза.
«Разгильдяй! — кричал подполковник, отмахиваясь от меня перчатками. — Прохиндей! Гнать нужно таких с острова! Гнать! Гнать!»
Часть вторая. Мыс Доброй Надежды
Глава первая. Не бывать плешатому
Воткнув в небо хвост, «окаянная тигра» кот Альфред потерся о мою ногу, сел и облизнулся. Он нахально уставился мне в глаза и сказал:
— «Мя-ау».
Мы никогда не были с Альфредом друзьями. Поэтому я удивился. Я презирал Альфреда за трусость. Я не мог простить ему крысу Муську.
— Чего это он? — обернулся я к Эдьке.
Мы шли с Эдькой по своим делам в баню и никого не задевали. И рыбой от меня не пахло. Последнее время мы начисто забросили рыбалку. У нас были дела поважнее рыбалки.
Эдька сказал:
— Убей — не знаю!
Я уже поднял ногу, чтобы наступить «окаянной тигре» на хвост, когда Эдька воскликнул:
— Стой! Все ясно. Он благодарит тебя за Серкиза.
— Ладно, имеешь, — пообещал я Эдьке.
Прием был нечестный. Эдька это знал. Но он любил такие приемчики.
С тех пор как я спланировал с Дома офицеров на Серкиза, мне никакого житья не стало. Руслан Барханов, увидев меня, прямо зашелся от восторга. Он плясал лезгинку, кабардинку и еще что-то. Плясал и кричал:
— Будешь следующий раз прыгать, так ты откуда-нибудь повыше! И без крыльев.
— Почему без крыльев? — надулся я.
— Ну, с крыльями давай! — орал Руслан. — Нам все равно. Только будь, Тимка, человеком, от всего личного состава полка прошу: сигани ты ему, идолу, как следует!
Меня прямо воротило от их шуточек. И все об одном. Хоть бы придумали что-нибудь поумнее. И Эдька туда же. Сам перетрусил тогда, а теперь выламывается.
Не знаю, от чего я тогда сознание потерял: от боли или от страха. А руку я просто-напросто вывихнул. Капитан медицинской службы Суслов дернул, и она встала туда, где ей положено стоять.
Оказывается, за капитаном бегал Юхан Паю. И еще Юхан Паю, который всего боится и из-за крысы Муськи шьет, сидя на столе, накричал на подполковника Серкиза. Каким образом он накричал на Серкиза, я себе представить не могу. Но Китка уверяет, что Паюшка кричал по самому настоящему.
А храбрец Эдька смазал пятки. На словах он самый прыткий, и подполковник Серкиз для него не больше чем чайный сервиз, а как до дела, только его и видели. Ему — лишь бы его мамочка ни о чем не узнала. Вообще я раньше был об Эдьке лучшего мнения.
Когда я пришел в сознание, Серкиза уже не было. Люба-парикмахерша проводила меня до дома. К ее белому халату прилипли черные волосинки. Я всю дорогу разглядывал эти волосинки и пытался по ним определить, кто с утра побывал у нее в парикмахерской. Люба молча смотрела на меня выписанными, как на полотнах художника Брюллова, глазами. Она смотрела на меня так, словно я должен был вот-вот снова шмякнуться в обморок. Мне стало жаль Любу. Я взял и сказал, что дядя Жора вырезает из липовой чурки ее портрет.