Тигроловы

Буйлов Анатолий Ларионович

С водораздела тигры спустились по заросшему аралией волоку вниз на густо заросшие березняком и осинником бывшие деляны. Местами сквозь частокол мелколесья и аралии приходилось буквально продираться. На старых волоках всюду попадались следы изюбра. Наконец молодые тигры легли на снег; тигрица резко пошла рысью вправо, сделала полукруг и, взобравшись на огромный штабель ясеневых хлыстов, подобралась к лежащему за ним изюбру и прыгнула не него сверху, не дав ему даже подняться. От изюбра остались только голова с великолепными восьмиконцовыми рогами да клочья шерсти с требухой, расклеванной вороньем.

С

южной стороны штабеля, где пригревало солнце, тигроловы разожгли небольшой костерок и подвесили над ним чайник. Пока закипала вода, Павел забрался на штабель, осмотрелся. Весь снег вокруг был истоптан тигриными лапами, местами желтыми и красными от крови, здесь же были видны и тигриные лежки.

Сквозь березняк увидел еще четыре таких же огромных штабеля ясеневых хлыстов метрах в двадцати друг от друга, судя по всему, эта заросшая площадь была когда-то верхним складом леспромхоза, но леспромхоз перешел на другие деляны, а штабеля ценного ясеня в полтысячи кубов по каким-то причинам вывезти не смогли, как не вывезли многие сотни других штабелей и тысячи бревен, разбросанных по делянам, волокам, вдоль дорог и по речным берегам...

«Сволочь какая-то бесхозяйственная! Сколько леса загубила! Сфотографировать бы это и в «Крокодил» сообщить».

Спустившись к костру, Павел возмущенным тоном рассказал тигроловам о том, что видел.

— Обычная история! — спокойно ответил Юдов. — Вот в этом штабеле кубов двести ясеня, кубометр ясеня стоит восемьдесят рублей и все дорожает с каждым годом. Считайте, сколько стоит этот штабель? Шестнадцать тысяч рубликов! А их тут пять штабелей...

— А куда же лесники смотрят? Пошто не штрафуют? — хмуро спросил Евтей.

Юдов удивленно взглянул на Евтея:

— Вы, Евтей Макарович, как только что родились на свет. Не так это просто, оштрафовать. Ну, штрафуют иногда. Впрочем, — Юдов махнул рукой, — штрафуют, да что толку — штраф не из директорского кармана, а из государственного. В годы войны за этот брошенный штабель кому-то бы крепко не поздоровилось, могли бы и срок намотать, а сейчас, плевое дело, списали, и дело с концом! В крайнем случае мораль почитали. А за такой экономический разбой пора по всей строгости спрашивать.

Обо всем этом Юдов говорил как-то умиротворенно, как о привычном и незыблемом. И это очень не понравилось Павлу. Он посмотрел на Юдова и с упреком, задиристо сказал:

— Вы обязаны штрафовать их беспощадно. Так, чтобы неповадно было.

— Попробуй побороться с ними, а я посмотрю на тебя. — Юдов смотрел на Павла насмешливо. — Думаешь, не пытались навести порядок? Пы-та-ались, и еще как, но все замкнулось на порочном круге. Вот сами посудите, мужики. — Юдов подбросил в костерок сухих веточек, примостился на бревне поудобнее. — Что такое наш лесхоз? Это маленькая, маломощная производственная организация. Нам дают план на заготовку дров, деловой древесины, орехов, ягод, грибов и всяких дикоросов. Кроме того, мы сажаем лес и тушим пожары в лесу. Рабочих рук в хозяйстве мало, техники не хватает, всего-то имеем: два стареньких трелевочника, две бортовые машины и один лесовозик, который чаще на ремонте, чем на ходу. Запчастей нет, если что-то сломается, приходится просить помощи у леспромхоза. И запчасти и технику дает нам в аренду леспромхоз. То есть, попросту говоря, мы во многом зависим от леспромхоза. Теперь подумайте: один раз мы оштрафуем их, другой раз, третий, а через неделю пойдем просить бульдозер или бензин. И что мы от них

получим? Кукиш с маслом! Они от нас зависят, а мы от них зависим — вот вам и круг, как же его разомкнуть? — он посмотрел насмешливо на Павла. — Ты говоришь, что мы обязаны реагировать на каждое нарушение. Как же тут реагировать?

— Не любите вы тайгу, только о своем благополучии заботитесь, поэтому и бороться боитесь. Браконьера, который одно дерево срубит, вы смело хватаете за шиворот, штрафуете, пишете о нем в газету. А этих боитесь? — Павел кивнул головой на штабель. — Хреновые вы хозяева.

— Давайте-ка быстренько чайку по кружке глотнем и поскачем дальше, — позвал Савелий, — не дай бог в порубах ночевать придется, тут и нодью подходящу не найдешь.

Бригадир как в воду глядел — ночевать действительно пришлось в порубах, у плохой сучковатой нодьи. Верхнее бревно то и дело зависало на сучках, как на железных штырях, а в прогоревшей оболони образовывались сквозные щели, вокруг которых древесина начинала гореть слишком быстро, и приходилось верхнее бревно то и дело поднимать вагами и срубать выступавший сук.

...Петляя в порубах, в невероятном трущобнике, тигры вскоре задавили и съели еще одного изюбра. Но, если для тигров колючие заросли элеутерококка и аралии и тем более заросли березняка и осинника — как для рыбы вода, то людям приходилось буквально продираться через них.

— От беспутные! — ругался Савелий, выпутываясь из лиан актинидий или лимонника.

Павлу тоже хотелось душу отвести руганью, но он молчал, опасаясь, что идущие сзади воспримут его ругань как признак усталости, и Евтей опять начнет предлагать ему пристроиться сзади. Хотя, если быть честным, Павлу ужасно надоело продираться первым. Не устал он, нет, а просто опостылело ему разгребать руками эти бесконечные тонкие прутья и веточки, густой сетью стоящие перед глазами. Зато с каким удовольствием вступили тигроловы под вечер в кедровый лес. Павел, остановившись, начал озираться по сторонам.

— Чего увидал? — встревоженно спросил Евтей.

— Да ничего, просто удивляюсь, больно кедрач тут чистый, такое впечатление, что человек тут действовал.

— Да так оно и есть, Павелко! Неужто не видишь — бугорки вон кругом?

— Вижу бугорки — муравейники под снегом вроде...

— Пеньки! Пеньки сгнившие! — с каким-то даже торжеством произнес Евтей.

— О чем спорите? — спросил подошедший Савелий.

— Да вот показываю Павлу, как раньше леспромхоз хозяйствовал.

— А-а, это верно. — Савелий, оглядевшись, понимающе закивал: — Верно, верно, Евтеюшко, раньше они по-хозяйски рубили, не все подряд, как нынче, а выборочно, гнилую дупляну кедру не трогали, возили конем по ледянке — ледяной дороге, даже дерн в тайге не нарушали. И тайга после старых порубов, вишь, какая чистая стоит. А теперича все подряд стригут, и дупляну кедру, и развилисту — лишь бы грохнуть на землю!

Кедровый лес скоро кончился, и вновь начались поруба, из которых, казалось, никогда уже не выберешься.

— Язви тя в душу! — то и дело слышал Павел за своей спиной голос Евтея.

— Нешшастье! Истинно — нешшастье, Евтеюшко! — откликался ему Савелий.

Николай молчал, но, срывая досаду свою на Амуре, с силой дергал его за поводок, когда он застревал в кустах. Юдов, приотстав от бригады, тоже молчал, но мысленно, вероятно, проклинал свое тяжелое ружье, которое длинным стволом цеплялось за кусты.