Тигр. Тигр!
Шрифт:
Еще раз проверив, насколько тщательно закупорена кухня, Пил подошел к плите, открыл духовку и повернул до отказа краник. Из форсунок с шипением хлынул газ, резко пахнувший и прохладный. Пил встал на колени, всунул голову в духовку и начат мерно, глубоко дышать. Он знал, что довольно скоро он потеряет сознание. Он знал, что это не будет болезненно.
Впервые за последнее время он позволил себе расслабиться и с чувством, близким к благодарности, стал ждать приближение смерти. Хотя он и был прагматиком, прожил жизнь жестко спланированную, словно расчерченную на квадраты, сейчас его мысли обратились к самым лирическим ее моментам. Пил ни о чем не жалел, ни за что не просил прощения, и все же ему вспоминались дни, когда он впервые встретился с Сидрой, вспоминались со щемящей печалью.
КтоПил едва не улыбнулся. Эти строчки написал он в приступе детского романтизма, когда поклонялся ей как богине юности, красоты и добра. Как ему казалось, в ней было все, чего ему недоставало. Словом, идеальная пара. Это были прекрасные дни — дни, когда он закончил Манчестерский колледж и переехал в Лондон. Создавать себе репутацию и состояние, всю свою жизнь… жидковолосый мальчишка с отточенными привычками и ясным умом. Он перебирал события прошлого как эпизоды увлекательной пьесы.
9
Гораций. Оды. Книга 1, ода 5. В рассказе (см. с. 587) эти строки герой цитирует на латыни с заменой имени Пирра на имя Сидры. Там же дается продолжение цитаты из той же оды:
Кто упивается счастьем твоей благосклонности,
Веря, что вечно ты будешь мила и приветлива,
Но забывает, что нет ничего переменчивей Ветра…
(Прим. перев.)
Пил резко пришел в себя и вдруг осознал, что стоит на коленях с головой в духовке уже добрые двадцать минут. Что-то тут было сильно не так. Он не совсем еще перезабыл химию и знал, что двадцати минут более чем достаточно, чтобы человек потерял сознание. В полной растерянности он встал и тут же сморщился от боли в колене. Разбираться в причинах было некогда. Неизбежные преследователи могли с минуты на минуту взять его за горло.
Ну конечно же. Немногим болезненнее газа и значительно быстрее. Пил закрыл духовку, выключил газ, открыл окно, достал из шкафа крепкую бельевую веревку и вышел из кухни, прихватив по пути предупреждающий знак. Разрывая картонку на мелкие квадратики, он ощупывал глазами свой дом: где тут самое удобное место? Ну да, конечно же, в лестничном колодце. Можно перекинуть веревку через балку, встать на перила и спрыгнуть. Под ногами будет десять футов свободного пространства.
Пил взбежал по лестнице, перекинул веревку через балку и поймал ее свободный конец. Он соорудил на этом конце булинь, прихватив основную веревку, и подтащил узел к самой балке. Дернув пару раз для проверки, он взялся за веревку и повис на ней всем телом. Веревка держала великолепно, не было и мысли, что она порвется.
Он снова встал на перила, сделал «петлю висельника», накинул ее себе на шею и подтянул узел под правым ухом. Падать предстояло футов шесть. Он весил сто пятьдесят фунтов. Взятого вместе, этого хватало, чтобы рывок в конце падения быстро и безболезненно сломал ему шею. Пил секунду постоял, глубоко вдохнул и прыгнул, не заботясь о такой ерунде, как последний раз помолиться.
В голове его после прыжка происходило молниеносное вычисление, сколько осталось жить. Тридцать два фуга в секунду за секунду, деленные на шесть, давали почти одну пятую… Рывок сотряс его тело, по ушам ударил оглушительный треск, каждый нерв обожгло мучительной болью, он начал судорожно дергаться.
И вдруг осознал, что все еще жив. Он висел, понимая, что так и не умер, и был не в силах понять — почему. Ужас полз по его телу, как полчища муравьев. Он качался и дергался, не желая поверить, что произошло невозможное. Безвыходность ситуации притупила его мозг, почти лишила остатков самоконтроля.
В конце концов Пил сунул руку в карман, достал перочинный нож и с большим трудом — руки почти не слушались — обнажил лезвие. Затем после долгих трудов он перерезал веревку у себя над головой
Пил потащил свое тело по лестнице, смутно осознавая, что с ним случилось что-то жуткое, слишком жуткое для понимания. Он даже не пытался в этом холодно разобраться — не поступало никаких дополнительных данных, все было попросту алогично. Достигнув второго этажа, Пил пробрался через Сидрину спальню в ванную, которой и сам он, случалось, пользовался. Открыл там аптечку и начал щупать внутри, пока не наткнулся на одну из своих бритв — шестидюймовое лезвие, острое как… как бритва. Дрожашей от напряжения рукой он полоснул себя по горлу.
И тут же захлебнулся от обильно хлынувшей крови. Согнувшись пополам, он стал мучительно откашливать красную пену. Кашляя и задыхаясь, хрипло присвистывая перерезанной глоткой, Пил осел на кафельный пол; кровь, выбивавшаяся из горла при каждом ударе пульса, пропитала его насквозь. Да, трижды убитый, он даже не потерял сознания. Жизнь цеплялась за него с такой же отчаянной страстью, с какой обычно люди цепляются за жизнь.
С огромным, невероятным трудом Пил привел себя в вертикальное положение, старательно избегая зеркал, чтобы не видеть кровавого кошмара, в который превратил он себя. Кровь — то немногое, что от нее осталось, — уже начинала спекаться. Время от времени ему все еще удавалось судорожно вздохнуть. Хватая ртом воздух, едва переставляя ноги, Пил вернулся в спальню, открыл Сидрину тумбочку и нащупал в ней револьвер. Собрав последние силы, он трясущейся, непослушной рукой приставил ствол к груди и трижды выстрелил себе в сердце. Пули отшвырнули его к стене, в груди образовалась жуткая яма, пульс исчез, но он по-прежнему жил. Это все тело, мелькало в его сознании. Пока сохраняется тело, хоть малейший кусочек, способный вместить искру жизни, жизнь никуда не уйдет. Она властно владеет мною, эта самая жизнь. Но должен же быть выход, и я, как опытный инженер, должен его найти…
Полная дезинтеграция. Раздробить тело на крошечные частицы — тысячи, миллионы частиц, — и тогда не останется вместилища для его неотвязной жизни. Взрывчатка. Именно. Но здесь ее нет. В доме нет ничего подходящего, кроме его инженерной смекалки. Да, но все-таки чем и как? Он был на грани помешательства, и осенившая его идея тоже была на грани помешательства.
Цепляясь за стены, Пил пробрался в свой кабинет, достал из письменного стола колоду целлулоидных игральных карт и долго резал их на мелкие кусочки лежавшими на столе канцелярскими ножницами. Затем он взял из камина бронзовую подставку для дров и с огромным трудом разобрал ее на части. Подставка была пустотелой. Он натолкал в массивный бронзовый стакан обрезки карт, стараясь упаковать нитроцеллюлозу как можно плотнее. Сверху он положил три спичечные головки и завинтил цилиндром, крепившим подставку к ножкам.
Взяв со стола спиртовку, на которой он подогревал стынущий кофейник, Пил поместил бронзовый цилиндр в ее пламя, подвинул поближе стул и наклонился над нагревавшейся бомбой. Нитроцеллюлоза прекрасно взрывается, если воспламенить ее под давлением. Он знал, что пройдет какое-то время и прогремит мощный взрыв, который разнесет его в мелкие клочья и дарует желанную смерть. Пил тихо поскуливал от муки и нетерпения. Из его горла опять запузырилась красная пена, а тем временем кровь, пропитавшая на нем всю одежду, уже начинала твердеть.
Слишком медленно нагревалась бомба, слишком медленно.
Слишком медленно тянулись минуты.
Слишком быстро росли и росли нестерпимые муки.
Пил дрожал и негромко взвизгивал, затем голой рукой пододвинул бомбу поглубже в огонь. Он увидел, как пальцы его обгорели, но не почувствовал боли. Вся возможная боль собралась внутри.
Боль ревела в ушах, но даже сквозь этот рев он расслышал звуки шагов на первом этаже. Шаги звучали громче и громче, неотвратимые, как поступь судьбы. При мысли о триумфе Сидры и полиции Пила охватило отчаяние. Он попытался усилить пламя спиртовки.