Тевтонский крест
Шрифт:
– Кол-дов-ство! – заорали в толпе.
– Броня, от стрел заговоренная, на Ваське!
– Хватай его-о-о! В костер его-о-о!
И тут толпа подалась. Заревела многоголосым пьяным басом, хлынула на бойца-одиночку.
Сомнут! Сметут! Снесут! Это было ясно, как божий день. Им всем было ясно. Бурцев досадливо сплюнул. Эх, мужики новогородские, вот ведь доверчивый и склочный народец! Ладно, палку – в Волхов. Пришла пора пускать в ход тяжелую артиллерию, а за неимением оной, придется воспользоваться...
Бурцев нырнул под брюхо
Глава 6
Пьяная орущая толпа ничего не видела. Или не желала видеть. Или не желала понимать. Толпа не остановилась, когда Бурцев выступил из-за лошади с 11-килограммовым «MG-42» наперевес. Пулеметный ремень давил плечо, зато руки почти не ощущали веса оружия. А толпа надвигалась. Метров двадцать уже осталось. Или пятнадцать. Бей хоть прямо с рук – не промахнешься. Но нельзя же вот так сразу устраивать расстрел демонстрантов!
Первую очередь Бурцев пустил поверх голов – в белый свет, как в копеечку. Грохот и раскаты затяжного эха над Волховом... Бьющаяся от ужаса лошадь на привязи. И многоголосый нечеловеческий вопль...
– Гро-мо-мет! У него громомет!
Толпа встала. Как вкопанная. В каком-то десятке метров. Ага, проняло?!
– Расходились бы вы по домам, гой еси, люди добрые! Мля!
«Добрые люди» с дурными глазами и красными испуганно-злыми лицами тормозили. Он поторопил: вторая очередь прочертила неровную границу между Бурцевым и толпой. Пули застучали о мост под ногами новгородцев. С дощатого настила полетела щепа. Пунктир пулевых отверстий отчетливо обозначился на затоптанном до черноты дереве.
Есть! Толпа кричала и пятилась. Отвоевано еще метров пять. Десять... Были б новгородцы не пьяными – бежали б давно, теряя порты. А так – нет. Так соображают долго. Впрочем, хмельные головы быстро трезвели.
– Уходите, пока добром просят, а? – снова предложил Бурцев.
Он стоял. Толпа откатывалась. Отступали здоровые, отползали побитые. И слава Богу! Лишь бы в людей стрелять не пришлось.
И словно кто прочел его мысли.
– Не бо-и-ись, христиане! Не могет Васька гром и стрелы незримые колдовские в нас метать! В том нам заступа Божия перед чернокнижием нечестивым!
Толпа остановилась где-то на середине моста. Засомневались люди, загомонили, стряхивая оцепенение ужаса. Выходило не так, как хотел Бурцев. О страшной силе «невидимых стрел» были наслышаны все. Но, похоже, новгородцам действительно невдомек, почему колдовской громомет шуметь – шумит, а людей не валит. Стрельбу вхолостую – на испуг – здесь не признавали. Смертельное оружие должно бить насмерть – так разумели новгородцы. А если оружие не бьет... Значит, не страшное оно уже и не смертельное вовсе. Бунтари приободрились:
– Вперед,
– Бе-е-ей колдуна!
– В Волхов людишек княжьих!
– Круши-и-и!
– Васько-то один всего!
– На костер его!
– А девку чернокнижника растянуть и четвертовать!
– Только потешимся с ней по первоначалу!
– Га-га-га!
Пьяным взбудораженным людом управлять просто. Пьяный взбудораженный люд хорошо разумеет громкий окрик, да ко времени брошенное глумливое словцо. А вот остановить возбужденную толпу нелегко. Остановить ее может разве что вид собственной крови. И чем крови той будет больше, тем лучше.
Живая стена боязливо, осторожно, но все же снова надвигалась на Бурцева.
Вид крови?.. Снова палить в воздух или под ноги – бессмысленно. Это будет демонстрация слабости. А слабость только раззадорит обозленных новгородцев. Стрелять на поражение? Нельзя. Свои же, русичи. С ними ведь бок о бок немца воевали! И что же, косить теперь их из немецкого же пулемета?!
Но и не стрелять нельзя. Если не остановить толпу сейчас на мосту – просочится зараза на Софийскую сторону, всколыхнет весь Великий Новгород. Когда-то, много лет... много лет тому вперед омоновское оцепление в Нижнем парке вышло навстречу бритоголовым скинам – вышло без оружия, уповая на одни лишь спецсредства и собственную крутизну. То была ошибка. Сейчас Бурцев мог ее повторить. А мог и не повторять.
Он поднял теплый ствол «MG-42»:
– Да стойте же вы, дурни!
Дурни стоять не желали. Дурни шли. Лезли на пулемет. Хмурые, злые, рычащие, кричащие... Испуганные и от того еще более страшные.
– Смерть колдуну!
– Смерть бесерменам татарским и княжьим дружинникам!
– И женам их и детям!
– Долой князя!
Вот ведь гадство! Бурцев тряхнул пулеметом:
– Остановитесь! Одумайтесь, олухи царя небесного!
Он отступил. На шаг. На два...
Его больше не слушали и не слышали.
Он остановился:
– Сто-о-оять, говорю!
Никакой реакции...
Раздавят. Сначала его, потом остальных.
Палец чесался о спусковой крючок. Бурцев стиснул зубы. Жаль... Но иначе – никак. Вы уж простите, мужики новогородские, только Аделаидку я вам на растерзание не отдам.
Ох, палец чесался. И противостоять этому зуду никак невозможно. Что ж, по крайней мере, на мосту нет баб и детишек. А вот там – за спиной, за воротами детинца – есть.
Он ударил в толпу. Метров с десяти. Понизу, по ногам. Длинной-предлинной очередью. Пулемет заплясал, задергался в руках.
И снова крики, и снова вопли. Только громче, только истошнее, только страшнее, чем прежде. И словно гигантской косой полоснуло нетрезвых мужиков под коленки. Люди падали друг на друга беспомощными, орущими кулями. И цеплялись друг за друга. И валили друг друга. Много людей: новгородцы стояли плотно, и каждая выпущенная пуля валила по несколько человек зараз.
На черный грязный мост и в свинцовые воды Волхва брызнуло красным. Бурцев показал толпе ее кровь. И толпа шарахнулась прочь.