Тевтонский крест
Шрифт:
– Арапша?! – Удивление и возмущение слышалось в пронесшемся над толпой возгласе.
Татарского нойона, служившего при княжеской дружине, знали многие. И темных делишек за этим язычником-иноверцем пока не замечалось.
Опомниться изумленным новгородцам Мишка не давал.
– Бесермены княжьи лютуют в господине Велико-о-ом, – надрывался оратор. – Так доколе терпеть будем бесчинства нехристей, братия-а-а?!
– До-ко-ле?! – слаженным многоголосым басом подхватили из толпы крикуны-подпевалы.
– Доколе? – отозвалось-таки
Толпа разогревалась, и конопатый принялся за главное:
– А ведь в сем княже Александр пови-и-инен! Пошто князь бесерменами себя окружи-и-ил?! Пошто в дружину свою иноверцев принима-а-ает?! Пошто чернокнижие и колдовство богопротивное привеча-а-ает?
– По-што? – вновь ладно, как по команде, вопросили луженые глотки купеческих людишек.
На этот раз вече, однако, замялось, засомневалось, загомонило вразнобой. Одно дело возмутиться бесчинствами пришлых иноверцев, и совсем другое – кричать супротив князя, не единожды уже спасавшего Новгород от лютого ворога.
А Мишка Пустобрех все гнул свое, припоминая до кучи былые «грешки» Александра Ярославича:
– Пошто князь свеев бить ходил по своему разумению, не дожидаясь воли веча Новогородского-о-о?!
О том, что лишь благодаря стремительному рейду и внезапному нападению был разбит шведский ярл Биргер, Мишка не упомянул.
– Пошто немецкое небесное воинство князь воевал оружьем адовым – богопротивными громометами, губя свою и наши души-и-и?!
О том, что у неведомого и могущественного «небесного воинства», принявшего сторону ливонцев, имелось «адово оружие» похлеще, Мишка тоже благоразумно умолчал. И о том, что могло сотворить это оружие с новгородской ратью и Новгородом – не заикнулся.
– По-што? – азартно ревели крикуны.
Людской котел на площади волновался, бурлил, пыхтел паром, но взрываться не спешил. О Ледовом побоище со смертоносными громами, свистом незримых стрел и ревом невиданных боевых машин здесь еще помнили хорошо.
– Кабы князь не злил ливонцев, так шли бы товары беспрепятственно и от нас в неметчину и из неметчины к нам! – кричали одни.
– Кабы князь не противился немцам, лежал бы Новоград под ливонской пятой! – возражали другие.
– А не лежал бы! Немцы промеж себя нонче разобраться не могут. Новым магистром никак не обзаведутся. Мир нам с ними нужон. Тогда бы торговлишка процветала. Тогда бы богател Новоград!
– Купчины бы богатели да бояре, что дружбу с орденом водят, а простому люду от того какая польза?! Да и немцы за мир большую плату хотят – на колени поставить господина Великого! Все верно Ярославич творил!
– Долой Александра!
– Не слушай Пустобреха, люд честной!
Страсти накалялись. Спорили до хрипоты. Но замелькали дубинки – и сторонников князя слышно не стало.
– А пошто князь при себе чернокнижника Ваську, незнамо откуда взявшегося, держи-и-ит?! – вопил Мишка Пустобрех. – Пошто возвысил его-о-о?!
Возгласы одобрения, согласный гомон... Нового княжеского воеводу тут побаивались даже больше, чем Арапшу, а потому и недолюбливали больше. Но все же и этого оказалось мало, чтобы окончательно всколыхнуть народ. И Мишка добавил:
– Так я вам сам скажу пошто, братия-а-а! Да за ради того, чтоб колдовством бесовским и балвохвальством вольного нашего господина Великого Новогорода под себя подмять, аки какую-нибудь «свинью» ливонскую-у-у!
А вот это уже серьезное обвинение. Мишка Пустобрех высказал вслух то, что подспудно давно уж терзало многих.
– Не люб нам такой кня-а-азь! – У конопатого от натуги аж глаза на лоб полезли. – Не лю-у-уб, братия-а-а!
– Не лю-у-уб! – вторили купеческие глоткодеры. – Во-о-он!
– Так нет же князя в городе! – пытался кто-то образумить баламутов. – Обождать надоть, браты! Пускай вернется спервоначалу Александр Ярославич, а уж после держит ответ перед вече, коли виновен.
– Не надо-о-о нам князя-а-а! Не пущать более Александра в Новогоро-о-од! Смерть княжьим людя-а-ам! Смерть бесермена-а-ам! Смерть Ваське чернокнижнику-у-у!
Оратору Ивановской ста еще пытались перечить из толпы, но десятки луженых глоток ладными выкриками заглушали отдельные разрозненные голоса. А где криков было недостаточно, в ход снова шли дубинки. Приготовленные загодя ослопы быстро утихомиривали недовольных. Пару раз уже сверкнула на солнце и обнаженная сталь. Оно и понятно: какое ж вече без доброй драки-то? Но в этот раз до массового мордобоя дело не дошло. Проворные купеческие наймиты шустро валили с ног самых голосистых оппонентов. Те же, что горлом не вышли, перекричать Мишку со товарищи уже не могли.
Через четверть часа Пустобрех и его многочисленные припевалы полностью заправляли вечем. Весьма кстати какие-то веселые краснорожие парни с шутками-прибаутками выкатили на площадь невесть чьи бочки с крепкой брагой. Крики у Никольского собора стали радостными, после – хмельными. И живой котел в конце концов взорвался. Сначала площадь вобрала в себя людей, толпившихся на прилегающих к Ярославову дворищу улочках и прослышавших о дармовом угощении, а затем выплеснула шумную человеческую массу к Волхову.
Разгоряченная, нетрезвая толпа направлялась на Софийскую сторону. Толпа валила на детинец. С окрестных улиц подтягивались, сбегались опоздавшие. Вливались, присоединялись, даже не разобрав, в чем дело. По привычному разумению «куда все, туда и я» – лишь бы не стоять в стороне. Людей с дрекольем стало заметно больше. Заточенной стали – тоже.
– Порешить насильников и бесерменов княжьи-и-их! – Мишка Пустобрех вел народ, упиваясь собственной значимостью. Где-то и он тоже раздобыл себе узловатую дубинку, коей размахивал сейчас воинственно и яростно. – В Волх-реку балвохвало-о-ов! Ваську – на косте-е-ер!