Тевтонский крест

Мельников Руслан Викторович

Мелкие своеземцы – владельцы сябров-складников[110], небогатые торговцы, лавочники, ремесленники, молодший или черный городской люд, – те пока поддерживают князя Александра. Смерды-закладники[111] и батраки-половники[112], изорники[113], огородники, хочетники[114] всякие – тоже. И это ведь, если рассудить, большая часть Новгородской республики, но, увы, увы... Крикливым, бестолковым вече завсегда крутит-вертит, как пожелает, организованная и денежная верхушка. Совет господ. Господа новогородския и иже с ними. А как раз эти-то ребята Александра и недолюбливают.

Бурцев думал невеселую думку и меланхолично

постукивал ногтями по дубовой доске стола. На столе пусто: пировать – это, пожалуйста, в другое время и в другом месте. Здесь же о деле разговоры говорятся.

Слово держал Данила. В неизменной своей монашеской рясе, с вечной берестяной грамоткой в высохших руках. Говорил ученый муж спокойно, тихо и рассудительно. Но о тревожных вещах говорил:

– ...Вот с тех пор ни один новгородский купец, что за Царьград ушел, и не возвращался. И паломники, отправившиеся в Ерусалим-град, тоже сгинули безвозвратно в Святых Землях. Ни слуху, ни духу, ни весточки какой от них...

Фиго во... Бурцев перестал барабанить пальцами – пальцы сами сжались в кулак. Все это тоже смахивало на какие-то хитроумные вражеские козни. А что? Северную торговлишку Новгород, а с ним – и вся Русь, считай, уже потерял. Если еще и добрый старый путь «из варяг в греки» им перекроют – совсем ведь кисло станет! Сейчас вот за Царьград русичей не пускают. Потом – к Царьграду не доберешься, а там – и выход на Черное да Азовское моря блокируют. Запрут Русь в одном котле с безжизненной Степью, отрежут от Европы и богатых восточных стран...

– Что в орденских владениях слышно? – хмуро поинтересовался Бурцев.

– Да ничего особенного, воевода. Новый немецкий орден вроде как в Святой Земле объявился. Хранителями Гроба себя именуют. Не желают признавать ничьей власти, даже власти своего латинянского патриарха. Воюют с сарацинами, да с другими орденами. Вот и все, что известно. А так... сказки всякие рассказывают.

Бурцев крякнул досадливо. Не до сказок сейчас. Небось новые фанатики Гроб Господень охранять подрядились да сами же чудес всяких понасочиняли. Времена, блин, такие – крестоносцы всех мастей прямо помешались на орденах! Госпитальеры там, тамплиеры всякие, да прочих братств, что помельче, – не счесть. И ведь немцы – в первых рядах. Эти вообще массовики-затейники на почве создания духовно-рыцарских орденов. Меченосцы, ливонцы, тевтоны, теперь вот хранители какие-то. Ну да ладно, Ерусалим-град далеко, а своя рубашка, как говорится...

– Ближе к делу, Данила. У нас в Новгороде как обстановка?

Данила покачал головой, что само по себе уже не внушало оптимизма. Пожевал губами, ответил:

– Плохо, воевода. На Торговой стороне неспокойно. Дюже неспокойно. Как князь отправился в поход, так боярские и купеческие людишки сразу народ баламутить стали. Пуще других вощники «Иваново сто»[115] стараются. И не только у Предтечи – всюду за Волхвом их наймиты к бунту подстрекают.

Бурцев скрипнул зубами. Да, Ивановская сотня – сила серьезная. В былые годы предтеченские нажили капиталы на торговле с Ганзой и ныне вершат весь торговый суд Новограда. Членство в этом купеческом «клубе» стоит пятьдесят гривен серебра. Сумма немаленькая. Кто сможет внести ее, тот в состоянии потратить деньги

и на решение иных насущных вопросов. На изгнание ненавистного князя, например.

– Боюсь, как бы вечевой колокол на Ярославовом дворище не ударил, воевода... – добавил Данила. И осекся.

Накаркал, блин, муж ученый! Ну, прямо как в воду глядел! Далекий, но явственно слышимый гул донесся из-за стен детинца – с противоположного берега Волхва. И то был не задорный запевала веселого перезвона церковных звонниц. Одинокий угрюмо-всполошный звук большого колокола Никольского собора ни с чем не спутаешь. Бу-у-м! Бу-у-ум! Бу-у-ум! Били в набат. Там, за рекой, на Торговой стороне сзывали вече...

Собрание онемело.

И все, блин, к одному! Грохнула дверь, вбежал в горницу отрок из молодшей дружины, давеча посланный за посадником и тысяцким. Замер, держась за косяк. Запыхался парень – слова молвить не может. Глаза – квадратами, рожа красная, губы дрожат.

– Беда, воевода! – тяжко выкашлянул наконец отрок. – Тысяцкий убит. Посадник к Ивановской ста примкнул. Волнуется вся Торговая сторона. Еле к Волхову протолкался.

– Ну вот, – выдохнул Бурцев. – На-ча-лось...

Ох, не вовремя ты отлучился, княже Александр. До чего же не вовремя!

Глава 2

Ярославово дворище господина Великого Новгорода гудело. Колокольный гул и гул людских голосов сливались воедино. Площадь перед Никольским собором обратилась в живой бурлящий котел – многоголовый, многорукий, крикливый, бездумный. Раскрасневшиеся лица, раззявленные в воплях рты, сжатые кулаки. И над всем этим – буханье вечевого набата.

В толпе отдельными, но частыми кучками стояли угрюмые здоровяки с дубьем. Все – из купеческих повольников. А кое-где поблескивали и брони оружных бойцов. Вооруженные группки словно специально распихал кто по вечевой площади, и сделал это грамотно – так, чтобы при необходимости всюду сразу достать и утихомирить недовольных или шибко умных.

Разномастного люда понабежало со Славенского и Плотницкого концов уйма – не то что яблоку, огрызку негде пасть. Многие новгородцы, правда, пока не могли взять в толк, что произошло. Их быстро вводили в курс дела услужливые доброхоты. А со ступеней собора орал, перекрикивая колокол и толпу, здоровый, конопатый и необычайно звонкоголосый парень.

– Татары седни девку новгородскую снасильничали-и-и!

Голосистого оратора Ивановской ста знали многие. Знали новгородцы и о том, что надрывал глотку Мишка Пустобрех только за большую плату. Впрочем, сейчас о чужой мошне не думалось. Позабылось как-то и Мишкино прозвище. Уж слишком нежданной и тревожной оказалось новость.

– Татары?! – охнуло вече. – Снасильничали?!

Даже колокол стих... Только эхо долго звенело еще над Ярославовым дворищем.

– Да не могет того быть! – возмутился кто-то. – Княжьи татары – бесермене смирные!

– Бесермене – они и есть бесермене! – осадили несогласного.

Где-то над толпой поднялась и опустилась дубинка. Несогласный больше не возражал.

– Злы-дни-и-и! – дружно возопили подкупленные заранее вечевые крикуны. – Не-хрис-ти-и-и! Бал-вох-ва-лы-ы-ы!

– Сам Арапша, воевода татарский, над бедняжкой измывалси-и-и! – громко запричитал конопатый.