Тепловой барьер
Шрифт:
– Люмбрик, – сказал задумчиво он, глядя на динозаврика.
– Почему, Люмбрик? – спросила Синистра.
– Не знаю, помнишь, мы его обсуждали, точнее геном человека. Что там всё от червя до теперешних людей. Так вот червяк по латыни Lumricus. Вот, что-то в голову пришло. Мне кажется, он не опасен.
– Если он сидит у тебя на руке и мирно грызёт камушки, это ещё ни о чём не говорит. Может он тебя потом и убьёт или чё гадкого натворит.
– Не думаю, если в кристалл впиталась моя кровь, то в нём часть моих генов, но, правда, они в каком-то взаимодействии с кристаллом гриба. Интересно, он хоть немного разумное существо или полная животинушка?
Он взял один из камней, поднёс к мордочке динозаврика, поводил им перед его глазами и отчётливо произнёс:
– Камень.
Существо никак не отреагировало. Тогда Тихомир ткнул пальцем тому в бок и сказал.
– Люмбрик.
Тот
– Видно просто животное. Зверёк.
– Проверь, может ли он быть опасен.
– Как?
– Попробуй у него забрать камень, который он грызёт.
Тихомир аккуратно отобрал уже отшлифованный мелкими зубами камушек.
– Камень, – жалобно сказал Люмбрик.
Если б Тихомир мог удивлённо переглянуться с Синистрой, то он бы обязательно это сделал.
– И разумное и, вроде, не злобное, – прокомментировала Синистра.
– Интересно, а если оно будет расти от этих камней, я ж потом и руку не смогу поднять.
– Камень, – опять заголосил Люмбрик.
Тихомир отдал Люмбрику камень и сгрёб в карман все те, которые тот откатил из рядом лежащей горстки.
– Мне кажется, – предположила Синистра, – что у него осталась часть памяти. Часть твоей и часть гриба. Никакое животное не способно к такому быстрому обучению.
– Было б интересно, что б он со временем начал вспоминать. Не так интересна моя память, но память гриба меня бы заинтересовала.
– А меня б не меньше заинтересовала память твоя. Вот бы он проболтался. Про ту ж самую Алину. Там история, наверное, интересненькая была.
– Не твоё дело, – сразу окрысился Тихомир.
– Камень, – затребовал Люмбрик. Он уже оприходовал первый и Тихомир дал ему второй. Люмбрик вырвал камень прямо из рук и принялся усердно грызть.
Ну что ж, подумал Тихомир, может зверушка на что и сгодиться. Он активировал линзы. Железнодорожники уже куда-то подевались, а поверхность дороги выглядела так, будто никаких живых существ там давно не было. Надо осмотреться. Так или иначе, рано или поздно, но из этого подземелья надо выбираться. Прежде всего, осмотреться. Свисающие с потолка нити не дают сделать этого. По-прежнему в разных местах бродят или скребут почву быки. Не известно, опасны ли они, но лучше близко к ним не подходить.
Тихомир встал, спрыгнул на уступ, а с него на землю.
– В какую сторону направимся? – спросила Синистра.
– Если мы хотим выбраться отсюда, то думаю, в сторону, откуда мы прибыли. Пойдём параллельно дороге.
– Что б опять на железнодорожников нарваться, зашибут своими шипами?
– Будем идти на определённом расстоянии от неё.
Самое неприятное было то, что поверхность сплошь и рядом была усеяна камнями разных размеров, и самое плохое – валунами. Каждый валун Тихомир обходил с опаской – неизвестно, что за ним могло оказаться. Местами валуны и земля были покрыты какой-то белой плесенью, похожей на налёт соли. Рассмотрев такой налёт через «микроскоп», он увидел в нём всю ту же плазмоидную (или плазменную) структуру. Что-то родственное грибу. Вероятно, эту плесень и отскребали быки. Но чем питается сама плесень? Светом от выходов магмы? Слабо вероятно. Если б не ночное зрение Синистры, ничего бы Тихомир здесь вообще не видел. Тепло? А жара стояла такая, что будь у Тихомира в руках свечка, он бы её мог унести только в ладошках, в расплавленном виде. Но тепло можно аккумулировать только в холодном мире, а когда постоянно стоит такая жара… Хотя зелёные растения научились перерабатывать в энергию солнечный свет, но то свет. Не всегда он и сильно тёплый. Там другие процессы – фотоны, хлорофилл. Быть может это пресловутое А-излучение? Тихомир часто встречал валуны, равномерно покрытые плесенью со всех сторон, а значит от какого-то фактора, находящегося в определённой стороне, их рост не зависит. Ну ладно энергия для роста, а само питание, так сказать, питательный субстрат? Ни один валун не был деформирован от чрезмерного обрастания плесенью тех или иных его частей. Может из воздуха? Запах был, но ни с чем знакомым ему в жизни Тихомир его сравнить не мог. Но это не значило, что в воздухе ничего не было. Человеческое обоняние приспособлено для улавливания определённого спектра запахов, как глаз видит довольно узкий спектр света, а ухо слышит определённую частоту звука. А вокруг носятся миллионы недоступных запахов, не увиденных картин, и не услышанных звуков. С теми же запахами система ключ-замок. Летит такой запах – ключ, а у меня в носу ни одного подходящего замка нет. Он так и улетает, не открыв ни одного замка. И угораздило же в одном мире собраться трём разным формам жизни – клеточным, плазмоидам и … вообще без атомарной структуры. Эти, последние, самые непонятные.
Размышляя обо всём этом, Тихомир за одним из валунов наткнулся на быка. Да так неплохо, что чуть не пнул того ногой по морде.
– Тетеря, – яростно заругалась Синистра, – и угораздило меня попасться в руки такому оболтусу. Идёт по месту, где на каждом шагу поджидает опасность и даже под ноги себе не удосужиться посмотреть. Всё где-то летает, мать его за ногу, никогда при детях не выражаясь.
Бык поднял голову и с холодным интересом уставился на Тихомира. Глаза – интересный орган, даже у плазмоидов. Ни с чем не сравнишь, но эмоции всё равно передаются. Может и не зрительно. Действительно, через них выходит какое-то излучение, осязаемое уже мозгом, или чем-то ещё более тонким. Вот почему люди часто чувствуют чей-то взгляд на своей спине. Вперил ему кто-то в спину луч неизвестной энергии, и какие-то загадочные рецепторы его с лёгкостью улавливают. А вот передать этот сигнал в сознание этим рецепторам намного сложнее. Там властвуют другие, намного более мощные, которым человек привык доверять. Те же зрение, слух и обоняние. Но иногда сигнал всё-таки доходит и человек чувствует чужой взгляд. Интересно, но с рождения, наверное, все рецепторы развиты одинаково. Только в процессе обучения в обществе, где принято доверять общеизвестным рецепторам, человек блокирует, и учиться не доверять таким чувствам. Но подсознательно что-то доходит. Интересно, а любовь? Может в человеке есть передатчик и такой энергии, и рецептор, способный её воспринимать. Хорошо, а если одного человека любят сразу несколько, а он никого из них? Выходит тот один испускает излучение во все стороны, а сразу несколько людей могут её поймать. А от любви до ненависти один шаг. Наверноё, как селёдку обожал, переел, а потом страдаешь поносом и её ненавидишь. Рецепторы перегорели от избытка излучения и им надо восстановиться. А могут не восстановиться, а видоизмениться. Для самозащиты психики, и после несчастной любви будут передавать в мозг от этого излучения уже не тёплые эмоции, а чувство ненависти. Ведь один раз от такого излучения рецепторы уже сгорели. Зачем ещё? А материнская любовь? Там, наверное, всё устроено совершенно по-другому.
– Тихомир, – взбесилась Синистра, – Да что с тобой такое? Стоишь как пень. Мы не у тебя дома. Здесь нельзя расслабляться.
Тихомир взглянул на быка. Из его глаз сочился ужас, ласты усиленно скребли землю, а горло издавало жалобные стоны. К его телу прилипли нити, свисавшие с потолка, и медленно тянули его вверх. Тихомир, повинуясь внезапному сочувствию, расправил крылья, подлетел на несколько метров вверх и несколькими взмахами меча перерубил все нити, державшие быка. Испуганное животное зашелестело ластами и скрылось за валунами.
– Ну и зачем это было делать? – возмутилась Синистра, – ты подвергал опасности нас обоих. И ради чего? Что б оставить без пищи хищника, который, возможно, после этого умрёт от голода, или что б спасти какое-то животное?
– Откуда я знаю? Человек хоть и всеядное существо, но в первобытные времена всегда страдал от хищников. Возможно, это древний инстинкт – протянуть руку помощи страдающему от хищника.
– Смотри, доведут нас эти твои древние инстинкты. Не хватало ещё, что б железнодорожники на шум сбежались. Тогда точно несдобровать.
– Камень, – подал голос Люмбрик.
Тихомир дал Люмбрику камень, и они двинулись дальше. Нити, свисавшие с потолка, обходили стороной. Несколько раз подходили довольно близко к выходам магмы, но уже в двадцати метрах от этих огненных образований становилось так невыносимо жарко, что о дальнейшем к ним приближении не было и речи. А так на протяжении суток пути ландшафт не менялся. Всё та же каменная пустыня с валунами, поросшими белой плесенью, лениво бродящими быками и свисающими с потолка нитями. Один раз, издалека, они видели десяток железнодорожников, но те не обратили на Тихомира никакого внимания, толи не заметили, толи находился он слишком далеко от железной дороги.
Очень удивительно во время всего этого путешествия вёл себя Люмбрик. Всю дорогу он грыз камешки. Время от времени, в местах, где камней было особенно много, Тихомир останавливался, Люмбрик спрыгивал с руки и выкатывал ему под ноги интересующие его камешки. Тихомир их складывал в карман и периодически скармливал зверю. Удивительным было то, что Люмбрик абсолютно не набирал вес, хоть уже и съел камней не меньше двух сотен килограмм. При этом он ещё и не гадил, либо делал это так искусно, что Тихомир этого попросту не замечал. Отношение к камням тоже поражало. Один раз он проходил около какой-то россыпи синих минералов. Люмбрик на руке аж затрясся от вожделения и, пока Тихомир не набил камнями все карманы, не хотел отпускать того идти дальше.