Тени Империй
Шрифт:
Фёдор спал рядом, похрапывая и бормоча что-то про самогон и баб. Егор, капитан баржи, молча стоял у штурвала, его борода колыхалась на ветру как флаг. Алексей не спрашивал, куда они плывут — ему было всё равно, лишь бы подальше от огня и криков. Но в глубине души он знал, что рано или поздно придётся вернуться. Не в Порт-Артур, нет — в поместье Волконских, к Григорию, к прошлому, от которого он бежал последние два года.
Он прикрыл глаза, пытаясь отогнать усталость, но вместо сна перед ним всплыли обрывки воспоминаний. Старый дом на холме, окружённый соснами, с облупившейся краской на стенах и скрипучей
— Ты бесполезен, Лёшка, — говорил Григорий, ухмыляясь так, что шрам на его брови кривился. — Ни силы, ни мозгов. От тебя в роду один позор.
Алексей тогда молчал. Что он мог сказать? Григорий был старше, сильнее, и магия в нём горела, как пожар — настоящее пламя, что могло спалить всё на своём пути. А у Алексея были только тени — слабые, бесформенные как дым. Бабка пыталась его защищать, но после её смерти всё стало хуже. Григорий выгнал его из дома, бросив напоследок: "Иди, подыхай в порту. Там тебе место". И Алексей ушёл. Два года он таскал ящики, спал на соломе и старался забыть, что когда-то был Волконским. Но теперь, с амулетом в руке и тенями, что слушались его, он чувствовал, что прошлое возвращается.
Баржа причалила к берегу на рассвете. Небо было серым, как сталь, и мелкий дождь стучал по палубе, смывая пепел. Алексей помог Фёдору и Егору разгрузить ящики, а потом попрощался. Старик хлопнул его по плечу, сунул в руку краюху хлеба и буркнул:
— Береги себя, парень. И не лезь туда, где жарко.
Алексей кивнул, но в груди уже зрело решение. Он знал, куда идти. Поместье Волконских было в двух днях пути, если идти пешком и не останавливаться. Там был Григорий, там были ответы — и, может быть, что-то ещё. Он сжал амулет через ткань мундира и двинулся вдоль берега, под дождём, что стекал по лицу как слёзы.
Дорога была долгой и утомительной. Лес шумел вокруг, сосны гнулись под ветром, а грязь липла к сапогам, делая каждый шаг тяжелее предыдущего. Алексей шёл, не оглядываясь, но мысли его были далеко. Он вспоминал бабку — старую Дарью Волконскую, последнюю, кто хоть как-то заботился о нём. Она умерла три года назад, оставив его одного с Григорием, но перед смертью часто говорила странные вещи.
— В тебе кровь матери, Лёшка, — шептала она, сжимая его руку сухими пальцами. — Не наша, не русская. Чужая. И сила твоя от неё. Береги её, не дай Гришке сломать.
Алексей тогда не понимал, о чём она. Мать он не помнил — она умерла, когда он был младенцем, и в доме о ней не говорили. Григорий однажды, в пьяном угаре, бросил, что она была шлюхой, подкинутой каким-то японцем, но бабка тут же дала ему пощёчину, да так, что он замолчал. Теперь, с амулетом в кармане и словами Акико в голове, Алексей начинал подозревать, что бабка знала больше, чем говорила.
К вечеру второго дня он вышел к холму. Поместье Волконских стояло на вершине, тёмное и угрюмое, как старый зверь, что затаился перед смертью. Двухэтажный дом с покосившейся крышей, окна, забитые досками, и дым, что вился из трубы. Алексей остановился, глядя на него снизу вверх. Сердце заколотилось, но не от страха —
Он поднялся по тропе, шаги гулко отдавались в тишине. Дождь перестал, но ветер гнал по земле клочья тумана, и тени вокруг казались живыми. Алексей невольно сжал амулет в кармане, и на миг ему почудилось, что камень шепчет — тихо, но ясно: "Иди". Он тряхнул головой, списав это на усталость, и толкнул тяжёлую дверь.
Внутри пахло сыростью и дымом. Холл был пуст, только старый ковёр, изъеденный молью, лежал у лестницы. Алексей шагнул вперёд, и половицы скрипнули под ногами, как живое предупреждение. Он хотел позвать Григория, но голос застрял в горле. Вместо этого он двинулся к гостиной — туда, где всегда горел камин, даже в самые жаркие дни.
Григорий был там. Он сидел в кресле у огня, широкоплечий, с короткими светлыми волосами и шрамом через бровь, что делал его лицо ещё суровее. На нём был мундир — не старый, как у Алексея, а новый, с золотыми эполетами, знак его службы в "Оке Престола". В руке он держал стакан с чем-то тёмным, а на коленях лежал меч — фамильный клинок Волконских, длинный и узкий, с рукоятью, обмотанной красной кожей.
— Ну надо же, — протянул Григорий, не поднимая глаз от огня. Его голос был низким, с хрипотцой, и в нём сквозила насмешка. — Младший Волконский пожаловал. Я думал, ты сгнил в порту, Лёшка.
Алексей стиснул кулаки, но промолчал. Он знал, что Григорий ждёт реакции — хочет, чтобы он сорвался, как раньше. Но теперь всё было иначе. Он чувствовал амулет, тени, силу, что зрела внутри. И он пришёл не просить, а требовать.
— Мне нужно поговорить, — сказал он, стараясь держать голос ровным. — О матери.
Григорий медленно поднял взгляд. Его серые глаза блеснули в свете камина, и в них мелькнуло что-то — не то удивление, не то злоба. Он отставил стакан и встал, возвышаясь над Алексеем как башня.
— О матери? — переспросил он, ухмыляясь. — А что ты хочешь знать? Что она была японской шлюхой, которая сдохла, родив тебя? Или что её кровь — позор нашего рода?
Алексей сжал зубы так, что заныли челюсти. Он хотел броситься на брата, вцепиться в его горло, но вместо этого вытащил амулет и поднял его перед собой.
— Тогда объясни это, — сказал он тихо. — И почему тени слушаются меня.
Григорий замер. Его ухмылка исчезла, сменившись чем-то тёмным, почти звериным. Он шагнул вперёд, и воздух вокруг него задрожал — жар его магии, пламя, что всегда было его гордостью. Но в этот момент что-то произошло. Фамильный меч на столе дрогнул, его лезвие вспыхнуло слабым светом, и тени в комнате рванулись к Алексею, окружив его как щит.
— Что за… — начал Григорий, но осёкся. Он смотрел на брата, на амулет, на меч, и в его глазах мелькнул страх — впервые за все годы, что Алексей его знал.
— Это её, да? — спросил Алексей, указывая на меч. — Магия матери. Она была не просто шлюхой, Гришка. И ты это знаешь.
Григорий молчал долго, слишком долго. Потом он рассмеялся — резко, хрипло, как будто выдавливал смех через силу.
— Ты думаешь, это что-то меняет? — сказал он, подходя ближе. — Ты всё ещё никто, Лёшка. Амулет, тени, меч — это игрушки. Сила — вот что важно. И у тебя её нет.