Тень всадника
Шрифт:
Разладилось.
Портрет на стене скорчил рожу. Раскрылась дверь. Распахнулось окно
– В гроб положим в целости и сохранности, - кричал Берия вслед.
"Вот чем он будет меня шантажировать", - подумал... подумалось. "Главное, чтоб вас не расстреляли, не рубили головы" - ему и это доложили. Обязательное условие для следующей жизни. У них там экономия (бюджета?) или строгий учет? Не знаю. Но продырявленных, деформированных тел не принимают и не обменивают. "А мы создадим для вас железобетонную легенду, и через несколько лет или десятилетий вы без особых хлопот уедете на родину, не вызывая любопытства французских спецслужб", -
Проснулся, очнулся, перевернулся и - оказался в Америке. На столике зеленая бумажная скатерть, на скатерти две незатейливые чашки с кофейными разводами на дне, а напротив меня - моя красавица. И взор ее затуманен, явно плавает она в своем море-океане, где вьются вокруг нее золотые рыбки, преимущественно мужского пола, и где нет места ни для меня, ни для моих историй.
Заметив, что я смотрю на нее в упор, она встрепенулась и сделала вид, что слушает меня внимательно. Лицо прилежной школьницы-отличницы, которая таращит глаза на обожаемого учителя.
Спросить ее, на чем остановились? Проэкзаменовать? Но я обиделся и оборвал сюжет на самом крутом повороте (мелкая месть!):
– Вот и все.
Как горох об стенку!
– Грустная история, - обронила Дженни, подтвердив тем самым, что ни хрена не слушала или отключилась где-то в середине. И заторопилась: - Тони, я побежала.
Разумеется. Конечно. Как всегда, у Дженни масса дел. Просмотреть отчеты, проверить счета, завизировать, согласовать, договориться, провести через банк, послать факс, телекс, послать кого-то к едрене фене, а потом успеть заехать за Элей... Это из области того, что я знаю. А то, что я не знаю? Может, и солнце без ее визы не заходит?
И какая интуиция! Почувствовала, что я еще там, тот и с теми, поэтому сейчас я ее переигрываю. Как сказали бы шахматисты, у меня если не атака, то инициатива. Значит, ей надо отложить партию. А к завтрашнему дню я успокоюсь, поостыну и буду на задних лапках тупо смотреть на телефон в ожидании.
* * *
Звонок раздался в тот же вечер, в начале десятого.
– Тоничка, ты готовишь ужин?
– спросил волшебный голос.
– Что у нас в меню?
Я так давно не слышал этой интонации, что сразу растаял, потек. Отрапортовал высокой инстанции.
– Тоничка, я тут настряпала плов, а Эля его не ест, - продолжал волшебный голос.
– Давай завтра где-нибудь пересечемся, я привезу кастрюльку.
Покупают за чечевичную похлебку, подумал я, что не помешало мне выпасть в осадок.
– Тони, расскажи об этом, как его, Вальтере Шелленберге. Неужели его не судили? Или судили и оправдали?
Я не скажу, что я подумал. Бывают мысли, которые стыдно произнести вслух. Но раз я претендую на роль объективного историка... И я ответил тем же тоном, как отвечал студентам на их вопросы после лекции:
– На Нюрнбергском процессе Шелленберг получил шесть лет. Ставлю большой восклицательный знак. В 1950 году, то есть досрочно, его освободили, и он уехал в Италию к своей французской бабе, которая сделала себе состояние на духах Шанель. Как ее звали? Это ты должна знать, я в парфюмерии глухой профан! А через два года Шелленберг умер. Как и отчего? Подробностями никогда не интересовался.
* * *
Мы пересеклись на каком-то шумном, окутанном бензиновым чадом перекрестке, поболтали минут пять у припаркованного к тротуару "понтиака", мне вручили кастрюльку,
Плов долго хранил в холодильнике. Потом хранил кастрюльку. Как реликвию. Как талисман. Как память.
Потом вернул кастрюльку ее владелице.
Ничего решительно в наших отношениях не изменилось (я имею в виду не кастрюльку). И по-прежнему меня держали на расстоянии вытянутой руки, и, случалось, я нарывался на хамство, особенно когда звонил ей утром на работу.
Но каждый вечер в 9.30 у меня тренькал телефон и волшебный голос расспрашивал, как прошел день, что нового, что старого, что у меня подгорает на сковородке и выпил ли я первую рюмку. А если я сам набирал номер на десять минут раньше условленного времени, я знал, что там, на Диккенс-стрит, трубку подымет только Дженни, и будет со мной разговаривать только волшебным голосом, и внимательно выслушивать все мои глупости. И мы будем говорить до тех пор, пока я не проникнусь убеждением, что там, на Диккенс-стрит, непонятно как забредшие туда зеленые костюмы, голливудские затейники, адвокаты из Сан-Франциско, доктора из Сиэтла, техасские бизнесмены, игроки футбольной команды "Чикагские медведи" и прочая праздношатающаяся публика давно вылетели через печную трубу, а моя девочка сейчас мирно заснет, как и положено благовоспитанному ребенку - на правом боку, руки под щечку.
И сам я, убаюканный волшебным голосом, отключал звук у автоответчика, и больше не реагировал на редкие телефонные треньканья, и постепенно отключался доступными мне в холодильнике и баре средствами.
Когда Дженни предстанет перед Судом Всевышнего (надеюсь, лет через двести, не раньше) и дотошная Коллегия будет рассматривать все ее мелкие прегрешения (через лупу цейсовского производства), то кто-то из архангелов напомнит:
– Это та самая Дженни, которая своими ежевечерними звонками помогла профессору Сан-Джайсту не сойти с ума, не сдохнуть, не окочуриться - пережить Лос-Анджелес.
Думаю, что Высочайший Синклит будет к ней очень снисходителен.
* * *
Кроме увлекательного времяпрепровождения с коварным врагом, злейшим врагом, левой ногой и ангельским голосом у меня были еще лекции, которые, несмотря на то, что меня отвлекали вышеперечисленные товарищи, совсем неплохо проходили. Настолько неплохо, что меня пригласили выступить в Субботнем студенческом клубе. Узнав про это, Ларри устроил рабочее совещание с участием господина Smirnoff (полбутылки), сэра Bourbon (две трети бутылки) и месье Martel (четверть бутылки). Ларри сказал, что у меня есть повод задрать нос, ибо в Субботний студенческий клуб обычно приглашают знаменитостей. Инга почему-то не разделяла энтузиазма Ларри и, когда господин Smirnoff исчерпал свои доводы, заметила:
– Странно, странно. Они должны были сперва со мной согласовать.
И пока сэр Bourbon витийствовал, она вдруг весьма категорично заявила:
– Сан-Джайст, я бы на твоем месте вообще отказалась выступать. Там другая аудитория. Там привыкли, что с ними любезничают, перед ними заискивают и расшаркиваются. Ты не умеешь этого, тебя занесет.
Я сделал вид, что принял ее слова к сведению. (Мы с Ларри сделали вид. Точнее, мы приняли.) Ну что требовать от Инги? Ей просто не нравится наша мужская компания (слишком крепкая), и потом, главе кафедры не может нравиться, что приглашают не ее (Ингу? Кафедру? Я уж начал путаться), да еще не посоветовавшись. Короче, мы с Ларри опять приняли, и мудрый месье Мартель нас охотно поддержал.