Тень всадника

Гладилин Анатолий Тихонович

Жуткий удар в живот.

Провал. Темнота.

Потом был лазарет, хлопоты врачей, уколы, лекарства. Валленбергу вставили новые зубы, но он чувствовал, что внутри у него все отбито, и там уж ничего не заменить. Простая физиология (пардон!) являлась для него пыткой.

После долгого перерыва его повезли на допрос в кресле на колесиках. Сам идти он не мог.

В кабинете (можно сказать, родном и привычном) кругленький майор (в каком же он на самом деле чине?) с добродушным бабьим лицом и васильковыми глазами заохал, запричитал:

– Дорогой мой граф,

зачем вы это сделали? Как теперь поправить ваше драгоценное здоровье? Согласен, Иванов применял незаконные методы следствия, он будет наказан, однако согласитесь, вы тоже его спровоцировали. Зачем? У нас в народе говорят: здоровье дороже. И как вам самого себя не жалко? Вам дали обезболивающее? Курите? Курите.

На столе перед Валленбергом дымилась чашка чая и лежала распечатанная пачка папирос "Казбек". Майор любезно щелкнул бензиновой зажигалкой. Валленберг затянулся и подумал, что с папиросой он еще какое-то время продержится.

Собственно, допросы, как таковые, кончились. Добродушный майор зачитывал Валленбергу его показания, записанные анонимным Ивановым (могли бы фамилию придумать пооригинальнее), спрашивал, все ли соответствует сказанному и не добыто ли это незаконными методами следствия. Если Валленберг корректировал или опровергал, майор писал версию Валленберга на отдельном листочке и прикладывал к нужной странице в оранжевую папку, на которой было нацарапано фиолетовыми чернилами: "Дело № 4350 С". Как только майор замечал, что Валленберг устал, он отправлял его обратно в камеру.

Однажды по дороге в камеру произошла накладка. Встретились два конвоя. Встречный конвой в панике приказал рыхлому свиноподобному человеку в гимнастерке без ремня встать лицом к стене, но Валленберг узнал своего палача, анонимного Иванова. Валленберг усмехнулся. В коридорах лубянской тюрьмы подобных накладок не бывало и быть не могло. Этой мизансценой Валленбергу давали какой-то знак.

Врачи продолжали свои хлопоты, кормили прилично и "Казбеком" потчевали без ограничений. Без ограничений давали обезболивающие и снотворные, которые уже не помогали, и тогда стали колоть, и Валленберг как бы жил от укола до укола, понимая, что ему колют и как это опасно. Опасно не для здоровья - он не жилец на этом свете, - опасно как средство давления на его психику, ведь в любой момент, шантажируя, уколы могли и прекратить.

В кабинете смена декораций. Вернее, декорации те же, включая "Казбек" и оранжевую папку на столе, но на месте добродушного круглолицего майора - худой полковник с седым ежиком волос, очки в толстой роговой оправе на крючковатом носу. Поздоровавшись, полковник жестом указал на "Казбек", мол, не стесняйтесь, сам продолжал листать дело, а Валленберг, закурив (ему доверяли пользоваться спичками!), смотрел на нового визави и думал, что такое лицо типично скорее для берлинских, венских или лондонских кабинетов - не для Москвы.

– Страница 59. Ваши слова, что вы с восторгом приветствовали приход Красной Армии, тоже выбиты из-под палки?

– Эти слова готов повторить, - с обидой

ответил Валленберг, хотя нелепо и глупо было обижаться на что-нибудь после всего, что с ним, Валленбергом, сделали, - повторить и добавить: день, когда за мной приехала машина из штаба командующего фронтом, я считал счастливейшим днем.

Полковник захлопнул папку:

– Тогда зачем вы все это затеяли?

– Что именно?

– Набросились на следователя и спровоцировали конвой?

– Вам жалко кого, меня или Иванова?

– Кто это - Иванов?
– нахмурился полковник.
– Ах, да, конечно, Иванов. Послушайте, граф, вам лучше, чем кому-нибудь, известны подразделения Системы. Вы попали в самое худшее, но и тут есть свои правила. Сначала вышибала, потом добренький следователь. Рутина. Не могли еще немного потерпеть?

Валленберг насторожился. Шведский дипломат совсем не обязан знать правила Системы. Полковник говорит о своем колхозном хозяйстве или это намек на Систему? Тогда за кого он его принимает?

– А вы, полковник, извините, не знаю вашего настоящего чина, главный следователь?
– вкрадчиво спросил Валленберг.

Рисковая проверка! Вышибала вместо ответа сломал бы ему половину зубов, а добренький с улыбкой бы заметил, что на Лубянке вопросы задает гражданин следователь.

– Граф, я из другого ведомства, - имитируя вкрадчивый тон Валленберга, сказал полковник.
– Вы в руках Министерства госбезопасности, к тому же ваше дело апробируется на высоком уровне. Их интересует политический аспект, а меня интересуют голые факты. Я сам работал в Германии, и мои люди работают в Европе. Ваше право верить мне или нет или считать мои откровения хитроумной уловкой следствия. Не скрою, я знаком с материалами следствия. Неоднократно запрашивали мое мнение.

– А я удивился, - воскликнул Валленберг по-немецки, - почему этот...
– В последний момент он заменил слово.
– ...медведь задает грамотные вопросы. Вы ему суфлировали?

– Вам трудно говорить по-русски? Это моя ошибка, пожалуйста, продолжайте по-немецки, - ответил полковник на безукоризненном deutsche, - да, я ему подсказывал вопросы. Вопросы, граф, не линию поведения. В данном случае нас не спрашивают. Другая служба.

– И какое вы давали резюме?

С исчезновением вышибалы настольную лампу перестали направлять в лицо Валленбергу, но ее свет отражался в стеклах очков, и Валленберг не видел глаз полковника.

– Мое мнение таково: ваша легенда очень убедительна в деталях, неубедительна в главном. И уверяю вас, на моем месте вы бы сделали точно такое же умозаключение. Вы выстроили красивую легенду, граф. Возможно, когда-нибудь забудут подвиг советских солдат, штурмовавших Пешт и Буду. История - штука капризная, ее переписывают. В памяти останется легенда о человеке, спасителе десятков тысяч людей еврейской национальности. О вас будут сочинять книги и слагать песни...

Голос полковника звучал ровно, выражение глаз скрывал отблеск очков, Валленберг подумал, что очки, наверно, специального изготовления.