Тень всадника
Шрифт:
И больше не возникал. О чем с ней говорить, если все мои речуги она знает заранее?
* * *
У меня впечатление (или, скажем, уверенность), что ей неинтересно, неприятно со мной общаться. Но она заставляет себя, то есть делает специально, чтобы доказать себе, как правильно она поступила, уйдя от меня. Вот, мол, смотри, как он распадается прямо на глазах, и это только цветочки, а что с ним будет через год, два?
Странная ассоциация, я чувствую себя человеком, которого приговорили к расстрелу. Солдаты прицелились, сейчас последует команда, надо бы стоять с гордо поднятой головой, ничего другого не остается, а он, приговоренный, еще на что-то надеется, выкрикивает бессвязные фразы, причитает,
* * *
– "Они путают Монтескье с монпансье". Заклеймил. И очень собой доволен. Экспромт? Небось придумал загодя. Перед кем хотел отличиться, перед Молли или Питером? Бедные твои студенты... Хорошо, я назову тебе сорок имен - могу сто, могу двести - ограничимся сорока. Это имена певцов, музыкантов, спортсменов, актеров, телеведущих популярных программ. Априори ты презираешь людей этих профессий. Но их имена - знак нашего времени, они вошли в жизнь мальчиков и девочек второго, может, третьего поколения. Это наш воздух, наш быт, наше существование. Где-нибудь на Марсе встретятся два незнакомца, произнесут имя Маккартни (Ты меня поправишь: Макартур. Фамилии генералов ты выучил наизусть. Певцов - в гробу видал.), Пола Маккартни, и сразу возникнет контакт, взаимопонимание. Эти имена - ключ к нашему времени, так же как твой Монпансье Монтескье ключ к твоему каменному веку. Перечислить? Ну, хотя бы Гарфункел, Морисон, Корбейн. Кто они? Музыканты, спортсмены, водопроводчики? Я назову сто, двести имен. Ни одно из них ничего тебе не скажет. Ты их не знаешь, более того, и знать не хочешь. Какое-то верблюжье высокомерие.
* * *
– Ведь я умру, моя девочка.
– Как же, умрешь! От тебя дождешься.
* * *
Уломал ее, уговорил! Все-таки, когда чего-то очень хочешь от женщины добиваешься. Вообще-то на успех не рассчитывал, но, заметив, что она колеблется, удвоил натиск.
– Дай, - говорю, - дай хоть раз в жизни сделаю для тебя что-то полезное. Целый день ты в машине, в офисе, совсем не дышишь свежим воздухом. Тут пешком ходу полчаса. Туда и обратно - час. Тютелька в тютельку. Ну если в кои-то веки выпал свободный час, используй его себе на благо. Человек создан как двигательное животное...
Привел массу убедительных аргументов.
Переложили мы ее покупки в багажник, оставили "понтиак" на паркинге супермаркета и отправились на оздоровительный моцион.
В загул с любимой женщиной! Полчаса туда, полчаса обратно. Что еще надо для полного счастья!
Еще что-то надо??
В этой эйфории забыл, совершенно забыл основной постулат разведки: враг не дремлет. (Последнее время я так долго возился с коварным врагом, что запамятовал о существовании злейшего врага. Что-то много врагов у меня развелось...)
Враг притаился. Заманивал.
И вот, как бывает только в чертовом Городе чертовых Ангелов, чертово солнце прорвало жиденький слой облачков (с таким трудом их нагоняли, обещали пасмурную погоду, ну погодили бы для приличия часок - нет, дудки!) и начало с остервенением шпарить.
Синоптическое отступление. Жители Лос-Анджелеса привыкли, что у них или тепло, или очень тепло, или конец света. Поэтому сводку погоды никто не слушает, а смотрят на календарь. По календарю для конца света еще рановато. Правда, мелькнуло сообщение, что задует восточный ветер из Невады. Население этот прогноз дружно проигнорировало, а я не понял, что сие означает. В принципе жарой меня не удивить. В этом смысле в Гонконге и в Ливане тоже не сахар. И в Южной Африке есть теплое местечко - Калахари называется, - где мне пришлось загорать недели три. Рекомендую для самоубийц. Но, примо, я бы никогда туда не поехал по доброй воле, секондо, если уж туда попал, то знаешь, куда попал, и соответственно подготовлен.
А
Стрелка на уличном градуснике хищным зверем прыгнула вверх. Прошло всего десять минут, и мы прошли два квартала, глупо возвращаться, а оказались в другом климате. Какой, к черту, климат? Пекло. Чертово пекло, какое же еще? И я чувствую, как моя девочка, что идет рядом, но не разрешает брать себя под руку (нечего меня баловать!), тихо закипает с неумолимостью чайника на раскаленной плите. Сначала пыталась не обращать внимания и даже что-то лепетала. Потом замолчала. Небось подумала, что я нарочно все подстроил. Отогнала эту мысль как недостойную. Послала мне вымученную улыбку.
Солнце шпарит. Чайник закипает.
За что ей такая каторга?
Мы входим в тень большого здания. Сейчас полегчает. Ни хрена! Как в финской сауне. Потому что солнечные лучи отражаются от стеклянной стены билдинга на той стороне улицы и бьют в нас рикошетом. Такая чертовщина возможна лишь в городе чертовых Ангелов!
Чайник клокочет на плите. Ничем не провинилась, а влипла в историю. Влипла: юбка прилипает, кофточка прилипает... Как она себя ругает! Зачем согласилась? Опять поддалась его причудам, в Лос-Анджелесе нормальные люди ездят на машинах, время - деньги, а я теряю с ним и время и деньги, и сейчас потечет мой макияж. Я вижу себя ее глазами - капризный старикашка, с мокрыми пятнами на рубашке, с лоснящимся лицом и испуганным взглядом. Боже, думает она, что у меня с ним общего? Какой ушат помоев она на меня выльет, и я заранее втягиваю голову в плечи. И еще она злится потому, что в последний момент не сможет всего этого высказать, пожалеет меня. Ну почему, почему я должна его жалеть, думает она, когда все это кончится?
Действительно, когда? Солнце расплавило асфальт, солнце расплавило время, маленькая романтическая прогулка растянулась на вечность. Мне кажется, что от меня за версту несет лошадиным потом - вернулась та мания, что преследовала меня, когда я с эскадроном возвращался после учений в парижскую казарму.
И вот наконец, даже не верится, мы пересекли Синайскую пустыню, добрели, доковыляли до людного перекрестка Беверли-бульвар с Ферфакс-авеню, где находится нужный ей банк, и сейчас нырнем в блаженную прохладу банковского офиса, ибо солнце в Лос-Анджелесе плавит все, кроме денег. Как я и предполагал, моей девочке удается взять себя в руки, она лишь мерит меня тяжелым взглядом и мрачно роняет:
– Думаешь, за эти подвиги тебе поставят памятник? В ее глазах недоумение. Она не понимает моей реакции. Ей не нравится, когда она не понимает моей реакции. А я улыбаюсь. Я улыбаюсь иронии судьбы, случайному совпадению, я не подстроил ничего нарочно, так получилось.
– Обернись. Посмотри. Мне уже поставили памятник.
* * *
Конечно, в своих одиноких скитаниях по городу я приходил на это место. И не раз. Памятник представляет собой двухкорпусную ажурную металлическую конструкцию. Еще он похож на бабочку, в вертикальном положении расправившую крылья. На цоколе мелкими буквами выгравировано:
Рауль Валлвнберг
Этот "ангел спасения" отправился в Будапешт летом 1944 года как шведский дипломат с целью спасти оставшихся венгерских евреев от печей Освенцима.
Он оформил тысячи пропусков, организовал нелегальные квартиры, вернул осужденных, сняв их с депортационных поездов и "маршей смерти". В последние часы оккупации города он не допустил взрыва нацистами гетто, где проживали 70 тысяч евреев.
Советская Армия неверно истолковала его деятельность и взяла его в плен. Он так и не вышел на свободу.