Тень Сохатого
Шрифт:
Турецкий щелкнул «мышкой» компьютера, и запись остановилась.
— Дальше Казанский хлещет кофе и шелестит бумажками, — объяснил он Меркулову. — Больше записи нет.
— Ясно.
Константин Дмитриевич по своему обыкновению задумчиво побарабанил пальцами по крышке стола.
— Значит, с тобой, Саня, давно пора «разобраться», так?
Турецкий кивнул:
— Угу. Только у этих парней «разобралка» еще не выросла.
— Как знать, как знать… Записывающий чип взял у Дениса Грязнова?
— У него.
— Изъял или он все еще торчит у Казанского в
— Изъял. Заходил утром к Казанскому и все подчистил. Ну что, Константин Дмитриевич, теперь ты и сам видишь, что я был прав.
— Да, похоже на то, — согласился Меркулов. — Только информации все равно маловато. Понятно, что Гафуров и Казанский — куклы, но непонятно, кто в этом деле кукловод. Кто дергает за ниточки?
— А по-моему, все понятно. — Турецкий поднял руку и указал пальцем на потолок. — Вот откуда твои ниточки тянутся. С самой вершины пирамиды.
— Если это так, то нам с тобой самое время подавать в отставку. Хотя… — Меркулов пожал плечами. — Кто сказал, что мы с тобой — полные нули?
Турецкий усмехнулся:
— Вот такой поворот мысли мне нравится.
— И все же я не верю, что все так плохо, — упрямо сказал Меркулов. — Давай-ка мы с тобой не будем делать скоропалительных выводов. Понаблюдаем, подумаем.
— А разве не ты мне говорил, что я слишком затянул с делом Риневича — Боровского?
— Говорил, — согласился Меркулов. — Мне самому чуть ли не каждый день звонят. Звонят и требуют, чтобы дело было передано в суд.
— Но ты же пока держишься? — с иронией напомнил Турецкий.
— На последнем дыхании, Саня. На последнем дыхании. — Меркулов нахмурил брови и положил на стол широкую ладонь, словно подтверждая этим жестом вескость и правомочность своих слов. — Но на этот счет не волнуйся. Весь огонь я возьму на себя, а ты продолжай копать. Только будь осторожен. Они сейчас перейдут к решительным действиям.
— Это-то мне и нужно — сказал Турецкий. — Когда человек действует, он совершает ошибки. Главное, увидеть эти ошибки и суметь ими воспользоваться.
— Иначе они воспользуются тобой, — философски заметил Меркулов. И повторил: — Будь осторожен, Саня. Будь предельно осторожен.
Вечерело. Перед кондитерской с веселым названием «Сладкоежка» Турецкий остановился. Он вспомнил, что жена просила его купить что-нибудь к чаю. Что именно, она не уточнила, да Турецкому и не нужно было, он прекрасно знал вкусы Ирины. Круассаны и сладкие пирожки — это было ее излюбленное блюдо. В те редкие моменты, когда она не сидела на диете.
Александр Борисович глянул на витрину кондитерской, под стеклом которой красовались огромные муляжи эскимо, эклеров и сладких ватрушек, и почувствовал, как у него самого заурчало в желудке. Он зашел в кондитерскую и с удовольствием втянул носом сладкий запах сдобы, как всегда напомнивший ему о детстве.
Наполнив бумажный пакет круассанами, пирожками и печеньем и уплатив за это, Александр Борисович еще некоторое время постоял у прилавка, не в силах покинуть этот рай, за одно посещение которого он в детстве готов
Турецкий двинулся было к стоянке, но вспомнил, что машина в ремонте и что ближайшие дни ему предстоит много ходить, от чего он уже порядком отвык.
«Ничего страшного. Зато, глядишь, и сброшу килограмм-другой», — утешил себя Александр Борисович и двинулся вниз по улице, на ходу доставая из кармана сигареты.
Путь его пролегал мимо темной арки проходного двора. Александр Борисович вспомнил, как неприятно ему было когда-то проходить мимо этого черного провала темными вечерами, и усмехнулся. Черт его знает почему, но от этой арки всегда веяло какой-то бедой. Турецкий не смог бы объяснить, откуда взялось это странное ощущение. Вероятно, это было чутье, сродни собачьему.
«Дом старый, еще довоенной постройки, — думал Турецкий. — Может, под этой аркой когда-нибудь кого-нибудь убили, и стены впитали последние стоны жертвы. А теперь как бы отражают их обратно, но услышать эти стоны суждено лишь немногим избранным».
Мысль о том, что он принадлежит к числу «немногих избранных», рассмешила Александра Борисовича. «Если так, то мне самое время податься в экстрасенсы, — рассудил он. — Говорят, эти шарлатаны неплохо зарабатывают на людских страхах».
Однако страхам самого Александра Борисовича, от которых он так насмешливо отмахивался, суждено было сбыться. И именно сегодня.
Улица была безлюдна. Александр Борисович держал пакет со сладостями под мышкой левой руки, в пальцах правой руки он сжимал дымящуюся сигарету. Он обратил внимание на то, как четко стучат каблуки его туфель по сухому асфальту тротуара. Поравнявшись с треклятой аркой, Турецкий сделал над собой усилие, чтобы не смотреть в темноту провала. Он повернул голову и стал смотреть в другую сторону. И в этот момент из арки донесся шорох.
Александр Борисович быстро повернулся, в то же мгновение раздался хлопок, и в лицо Турецкому ударило едкое облачко газа. Острая боль пронзила глаза, нос и горло. Турецкий отшатнулся от арки и, роняя пакет со сладостями и сигарету, машинальным движением схватился ладонями за покалеченное лицо. Ощущение было такое, словно кто-то забил Турецкому ноздри и глаза измельченным стеклом, и острые кусочки этого стекла попали ему в самый мозг.
Застонав от боли, Турецкий попятился и, споткнувшись об бордюр, повалился на асфальт, больно ударившись затылком.
Он услышал звонкие шаги где-то рядом с собой и, тут же определив, откуда раздаются шаги, и собрав волю в кулак, рывком откатился в сторону. Что-то тяжелое ударилось об асфальт в том месте, где он только что лежал.
Турецкий отнял ладони от лица и так быстро, как только мог, поднялся на ноги. Его душил кашель, но, превозмогая боль, он резко вытянул руки вперед. Пальцы его левой руки коснулись прохладной ткани чужой куртки. Темная тень, едва различимая за пеленой жгучих слез, отшатнулась в сторону, но Турецкий успел ударить по ней кулаком — быстро и хлестко. Удар пришелся незнакомцу в лицо.