Тень Сохатого
Шрифт:
Ладно бы хоть деньги на счету имелись, так ведь нет же! Суммы, которую Олег Иванович получил в качестве задатка, едва хватило, чтобы покрыть кредит на машину и дачу. Оставшиеся деньги Юркин с удовольствием промотал на югах, о чем теперь — когда его банковский счет стремительно приближался к нулю — предпочитал не вспоминать. В любом случае, они бросили его! Бросили в момент, когда он наиболее нуждался в их помощи. Когда он стал никем.
Последние недели стали для Олега Ивановича сущим адом. Казенную трехкомнатную квартиру нужно было возвращать. Жена по этому поводу исходила слезами, как
Изо дня в день Олег Иванович пытался навести мосты со своими бывшими соратниками, но дальше всевозможных секретарей, референтов и помощников его никуда не пускали. Он был отрезан от большого мира. Отрезан и выброшен на помойку за ненадобностью. «Как использованная прокладка», — с унылой иронией думал про себя Юркин.
Вскоре щемящая обида и возмущение, поселившиеся в душе Юркина, сменились яростной мстительностью. Да, нужно было мстить. Но как? Несколько вечеров Олег Иванович просидел в угрюмой задумчивости, обдумывая планы мести, и на третий вечер его осенило. Ответ пришел сам собой, и оказался прост как дважды два.
На следующий же день Юркин позвонил следователю Турецкому.
Разговор состоялся в небольшой кофейне на Дмитровке. Юркин выглядел несчастным, виноватым и покорным. У него даже чашка была маленькая и серая, как амбарная мышь. Перед Турецким, напротив, чашка стояла высокая и белая, и выглядел он вполне уверенно.
— Александр Борисович, — начал Юркин, — прежде всего я хочу уточнить — этот разговор останется сугубо между нами, так ведь?
— Так, — кивнул Турецкий.
Юркин немного помолчал, задумчиво глядя на свою чашку. Затем поднял взгляд на Турецкого и сказал:
— Александр Борисович, вы видите перед собой уничтоженного и униженного человека. Вам впору радоваться.
— С какой стати? — прищурился Турецкий.
— Я помню, какими глазами вы смотрели на меня при нашей первой встрече. И вашу антипатию можно понять. Знаете, я и сам себе теперь противен.
— Вы позвали меня, чтобы исповедаться? — осведомился Турецкий.
— Не совсем. — Юркин отхлебнул кофе и почмокал губами. — Человеку свойственно ошибаться, Александр Борисович. Но если человек способен увидеть свои ошибки и готов попытаться их исправить, он заслуживает уважения. Не так ли?
— Сложный вопрос.
— Вот именно — сложный. Человек вообще чрезвычайно сложное существо. И то, что вчера казалось нам незыблемыми истинами, сегодня вызывает у нас лишь легкую усмешку. Вот, к примеру, Сталин. Ведь наши отцы и деды поклонялись ему, как великому человеку. Разве мы можем их за это осудить? Легко нам теперь рассуждать, с наших-то колоколен.
— Послушайте, Юркин, — Турецкий закурил сигарету, — у меня нет времени, чтобы выслушивать ваши соображения.
Юркин поморщился.
— Мне не нравится ваш тон, — неприязненно заявил он.
— Правда? А мне не нравится ваша физиономия, и что с того?
Лицо Юркина слегка побледнело, он нахмурился, но вдруг разгладил морщины и улыбнулся.
— Вы правы, — виновато улыбаясь, признал Юркин. — Правы во всем. Я заслужил ваше презрение.
Во взгляде Турецкого появились тоска и скука. Юркин моментально это уловил и изменил тон.
— Хорошо, — решительно сказал он. — Действительно, хватит политической риторики. Я позвал вас, Александр Борисович, чтобы признаться вам. Чистосердечно признаться в том, что я оказался пешкой в чужой игре, сам того не сознавая.
— Да ну? — приподнял бровь Турецкий.
— Ну или сознавая, но не полностью.
Турецкий усмехнулся:
— Частично, так, что ли?
— Да. Вероятно, у психологов есть для этого необходимый термин, но я не силен в психологии.
Усмешка на губах Турецкого ясно показывала, что он-то как раз знает, какой «необходимый термин» можно употребить в отношении Юркина. Однако Турецкий промолчал, и Юркин в глубине души был ему за это благодарен.
— Волею судеб я оказался пешкой в чужой игре, — продолжил Юркин.
— Вы об этом уже говорили, — напомнил ему Турецкий.
Губы Олега Ивановича обиженно дрогнули.
— Не перебивайте меня, пожалуйста, — сказал он. — Мне сейчас очень тяжело. — Он потер пальцем воспаленное веко и продолжил: — Помните мой депутатский запрос, о котором мы с вами когда-то уже беседовали? По поводу проверки деятельности бизнесмена Ласточкина и его банка.
— Да.
— Я тогда вас немного… обманул.
Юркин выжидающе посмотрел на Турецкого. Тот молчал и с бесстрастным лицом курил сигарету. Юркин продолжил:
— Вы только не подумайте, что я отказываюсь от своих тогдашних слов. Если бы вернуть все назад, я бы, возможно, поступил точно так же, как и тогда. Поверьте, я ни на секунду не изменил своим убеждениям, но…
Юркин замялся.
— Продолжайте, — подстегнул его Турецкий.
— Видите ли, кое-кто воспользовался моими убеждениями. Кое-кому была известна моя репутация непримиримого борца с коррупцией. К тому же ни для кого не секрет, что я не люблю олигархов и считаю их жуликами.
Турецкий по-прежнему молчал, покуривая сигарету и спокойно поглядывая на Юркина.
— Ну, в общем, меня попросили… вернее, мне подсказали, что есть шанс наказать одного из таких жуликов. Понимаете?
— То есть вас попросили стать подставным лицом?
Юркин скорчил гримасу:
— Мне не нравится это выражение — «подставное лицо». Но, наверно, можно сказать и так. Я составил соответствующее обращение, в котором поставил под сомнение легитимность совершенной в девяносто четвертом году сделки с ОАО «Недра». Ну и… направил его куда следует. Генпрокуратура немедленно занялась проверкой моего обращения, а вскоре возбудила уголовное дело против Ласточкина. Меня даже немного удивила такая оперативность.