Тень горы
Шрифт:
Я завел байк, убрал подножку и подождал, пока Кавита не пристроится сзади. Мы поехали прочь, не оглядываясь.
– Этот тип, – прокричала она, касаясь губами моего уха, – свихнулся вконец, йаар.
– До этого я общался с ним только один раз, – крикнул я в ответ, – и тогда он показался мне хамом, но не психом.
– Должно быть, его котелок дал течь, – предположила Кавита.
– То же самое можно сказать о многих из нас, – ответил я.
– Говори за себя, – рассмеялась Кавита. – Мой котелок прочен и полон, как рог изобилия.
Я не смеялся.
– А Лину очень к лицу следы побоев, – заявила по нашем выходе из ванной Кавита, уютно разместившаяся на диване. – Пожалуй, ему надо хотя бы раз в месяц платить кому-нибудь за обновление фингалов. Впрочем, у меня есть пара знакомых девиц, которые сделают это бесплатно.
– Тут не до шуточек, Кавита, – сказала Лиза. – Ты посмотри на него. Это типа автомобиля, с разгона въехавшего в стену.
– Увольте, – сказала Кавита. – Такое сравнение мне не по душе, даже воображать не хочу.
Лиза нахмурилась, покачала головой и повернулась ко мне, положив руку на мой затылок:
– Может, все-таки расскажешь, что с тобой приключилось?
– Приключилось? Со мной?
– Ты точно ненормальный, – заявила она, имитируя подзатыльник. – Ты хоть что-нибудь сегодня ел?
– Да как-то… не успел, совсем замотался.
– Кавита, не займешься ужином? Я сейчас слишком взвинчена, чтобы готовить.
Кавита приготовила мой любимый пряный суп дал, а также алу-гоби – мешанину из картофеля и цветной капусты со специями. Оба блюда удались на славу, и, только приступив к еде, я осознал, как сильно проголодался. Мы быстро подчистили тарелки, после чего уселись смотреть фильм.
Это была картина Кончаловского «Поезд-беглец» [40] по сценарию Куросавы, с Джоном Войтом, без страха несущимся в белую мглу, которая поджидает всякого изгоя на горизонте его отчаянных устремлений.
40
«Поезд-беглец» (1985) – криминальная драма, в которой двое заключенных совершают побег из тюрьмы строгого режима, что перекликается с биографией героя романа (а также его автора).
Кавита определила этот жанр как «тестостероновый терроризм» и настояла на повторном просмотре, но уже с выключенным звуком; при этом мы сами должны были подавать реплики за героев. Так мы и сделали, вволю нахохотавшись над собственной версией озвучки.
Я добросовестно играл свою роль, неся пародийную околесицу за персонажей, которых поручила мне Кавита; но по мере того, как поезд-беглец снежным призраком освещал затемненную комнату, память обрушивала на меня другие сцены и лица из другого
Когда Лиза вставила в плеер новую кассету, я поднялся, взял со столика ключи и засунул пару ножей в чехлы под рубашкой.
– Ты куда это собрался? – спросила Лиза, пристраиваясь на диване рядом с Кавитой.
– Надо кое-что сделать, – сказал я и наклонился, чтобы чмокнуть ее в щеку.
– Какие могут быть дела в это время? – рассердилась она. – Мы сейчас будем смотреть другой фильм! Теперь уже по моему выбору. Это несправедливо, что ты заставил меня смотреть свой «тестостероновый терроризм», а сам уклоняешься от просмотра моего «эстрогенового экстаза».
– Пусть идет, – сказала Кавита, теснее к ней прижимаясь. – Устроим девичник на двоих.
В дверях гостиной я задержался:
– Если я сегодня не вернусь, не спеши выносить мои вещи, потому что я всегда возвращаюсь.
– Очень трогательно, – сказала Лиза. – Ты в детстве не собирал проштампованные марки?
– Лучше не отвечай на этот вопрос, Лин, – засмеялась Кавита.
– У нас дома было много марок, – сказал я, – только в основном акцизных, на папашиных бутылках… Кстати, еще такой вопрос: вы не считаете меня угрюмым ворчуном?
– Что?! – спросили они хором.
– Недавно один юнец назвал меня угрюмым ворчуном. Я был порядком озадачен. Неужели я вправду ворчун, да еще и угрюмый?
Лиза с Кавитой хохотали буквально до упаду: обе так катались по дивану, что свалились с него на пол. А когда они чуть поутихли и увидели выражение моего лица, новый взрыв смеха превзошел по громкости предыдущий, а их ноги конвульсивно замолотили воздух.
– Да хватит уже, что в этом такого смешного?
Они завопили, умоляя меня не продолжать.
– Спасибо за внимание, – раскланялся я, – вы прекрасная публика.
Хохот все еще доносился из окон сверху, когда я заводил мотоцикл и выезжал со двора, чтобы направиться по Марин-драйв в сторону Тардео.
Час был уже поздний, и улицы почти опустели. Запах железа и соли – крови моря – срывался с гребней волн, постепенно угасавших после входа в широкий створ бухты. И полночный бриз заносил этот запах в каждое открытое окно на бульваре.
Массивные черные тучи клубились так низко, что я, казалось, мог дотянуться до них рукой, не слезая с мотоцикла. Зарницы безмолвно расплескивались по горизонту, разрывая покровы ночи и с каждой серебристой вспышкой выхватывая из темноты причудливо изменчивые облачные контуры.
После восьми сухих месяцев душа города стосковалась по дождю. И сердца горожан, равно спящих и бодрствующих, бились учащенно в предчувствии скорого ливня. В каждом пульсе, молодом и старом, уже слышался барабанный ритм дождевых капель, которые вот-вот застучат по мостовым и крышам; каждый вздох становился частью освежающего ветра, который пригнал сюда эти тучи.
Я остановился на въезде в пустынный проулок. На ближайших дорожках не было ни одного пешехода; в последний раз я заметил людей метрах в трехстах отсюда, да и те спали рядом с тележками на обочине.