Тень горы
Шрифт:
– И я за это выпью, – поддержала Кавита.
– Ты знаешь, почему грех находится под запретом? – спросил ее Дидье, поблескивая голубыми глазами.
– Потому что он доставляет удовольствие? – предположила Кавита.
– Потому что он выставляет в глупом виде ханжей и святош, – сказал Дидье, поднимая стакан.
– Я скажу тост! – объявила Кавита, чокаясь с Дидье. – За садомазо-радости с путами и битьем!
– Годится! – воскликнул Дидье.
– Поддерживаю, – сказал Навин.
– Я пас, – сказал я.
День
– Ладно, Лин, – фыркнула Кавита. – Тогда, может, предложишь свой вариант?
– За свободу во всех ее видах, – сказал я.
– Снова поддерживаю, – сказал Навин.
– Дидье всегда готов выпить за свободу, – сказал Дидье, салютуя стаканом.
– Хорошо, – сказала Кавита и чокнулась с нами. – За свободу во всех ее видах.
Мы еще не успели допить, когда рядом возникли Конкэннон и Стюарт Винсон.
– Привет, старина, – сказал Винсон, протягивая мне руку с добродушной улыбкой. – Что за фигня с тобой приключилась?
– Кто-то надрал его сраную задницу, – хохотнув, изрек Конкэннон с протяжным североирландским прононсом. – И его харе тоже нехило досталось. На что ты, в натуре, нарвался, чувак?
– У него возникли проблемы с душем, – сообщила Кавита.
– Проблемы с душем, вот как? – ухмыльнулся Конкэннон, нависая над ней. – А у тебя с чем проблемы, дорогуша?
– Сначала ты скажи о своих, – ответила Кавита.
Он ухмыльнулся с победительным видом:
– Я? У меня проблемы со всем, что мне пока что не принадлежит. Ну а поскольку я вынул кота из мешка, то и ты выкладывай. Повторяю: в чем твои проблемы?
– У меня проблемы с излишней привлекательностью. Но я лечусь.
– Я слышал, терапия отвращения очень помогает, – сказал Навин, в упор глядя на Конкэннона.
Тот обвел взглядом всех нас, громко рассмеялся, а потом завладел двумя стульями от соседнего столика, не спросив позволения у тамошней компании, и толчком усадил на один из них Винсона. Второй стул он развернул задом наперед и оседлал его, положив массивные руки на спинку.
– Что будем пить? – спросил он.
Только сейчас я заметил, что Дидье не заказал выпивку, хотя это было в его правилах, когда кто-нибудь подсаживался к нему в «Леопольде». Вместо этого он пристально смотрел на Конкэннона. В последний раз, когда я видел у Дидье такой взгляд, в его руке вместо стакана был пистолет – и через полминуты он спустил курок.
Я поднял руку, подзывая официанта. Когда напитки были заказаны, я попытался отвлечь Дидье, переключив внимание на Винсона:
– Зато ты прямо-таки сияешь, Винсон.
– Я чертовски счастлив, – заявил американец. – Мы только что сорвали куш. Как с куста. Мне типа крупно подфартило. То есть нам подфартило – мне и Конкэннону. Так что вся выпивка за наш счет!
Принесли
– За удачные сделки! – сказал Винсон.
– И за тюфяков, которых так приятно надувать, – подхватил Конкэннон.
Зазвенели стаканы, но Конкэннон и тут не преминул опошлить тост.
– По десять тысяч баксов на рыло! – объявил он, вмиг осушив свой стакан и стукнув им по столу. – Охренительное чувство! Это как кончить в рот богатенькой сучке!
– Эй, Конкэннон! – сказал я. – Попридержал бы язык.
– Это уже лишнее, – добавил Винсон.
– Что? – спросил Конкэннон, удивленно разводя руками. – Что не так?
Он повернулся к Кавите, одновременно наклоняя свой стул в ее сторону.
– Ну же, дорогуша, – сказал он, расплываясь в улыбке, как будто приглашал ее на танец. – Только не ври, что не имеешь опыта по этой части. С твоим-то личиком и такой фигурой!
– Может, поговоришь об этом со мной? – произнес Навин сквозь стиснутые зубы.
– Или ты у нас долбаная лесбиянка? – продолжил Конкэннон и загоготал, раскачиваясь так сильно, что стул под ним едва не опрокинулся.
Навин начал вставать, но Кавита прервала это движение, положив ладонь ему на грудь.
– Ради бога, Конкэннон! – быстро заговорил Винсон, удивленный и сконфуженный. – Да что на тебя нашло? Ты привел мне жирного клиента, мы по-легкому срубили бабла, и теперь самое время типа веселиться и праздновать. Кончай уже цепляться к людям и оскорблять всех подряд!
– Ничего страшного, – сказала Кавита, невозмутимо глядя на Конкэннона. – Я верю в свободу слова. Если ты до меня дотронешься, я отрежу тебе руку. Но пока ты просто сидишь тут и несешь идиотскую чушь, продолжай в том же духе, меня оно не волнует.
– Ага, так ты и впрямь лизальщица мокрощелок, – ухмыльнулся Конкэннон.
– Собственно говоря… – начала Кавита.
– Собственно говоря, – перехватил инициативу Дидье, – это не твое собачье дело.
Ухмылка Конкэннона окаменела. Глаза мерцали, как отблески солнца на раздутом капюшоне кобры. Он повернулся к Дидье с недвусмысленно угрожающим видом. Стало ясно, что его грубость по отношению к Кавите имела целью спровоцировать Дидье.
И это сработало. В глазах Дидье пылало пламя цвета индиго.
– Ты бы лучше попудрил носик и переоделся в платье, милашка! – прорычал Конкэннон. – Всех вас, поганых гомиков, надо заставить носить платья, чтобы нормальные люди сразу вас видели. Если тебя имеют, как женщину, ты обязан носить женскую одежду.
– О чести тут говорить не приходится, – произнес Дидье, не повышая голоса, – но хотя бы смелости тебе, надеюсь, хватит, чтобы обсудить эту тему с глазу на глаз. Снаружи.
– Долбаный извращенец! – прошипел Конкэннон, почти не разжимая губ.