Тень Галилеянина

Тайсен Герд

Да, несомненно: Иисус угрожал, как и все пророки. Но он делал это не так, как другие. Он угрожал не судом Божиим, а судом таинственного «Человека». Никто не мог быть уверен заранее, что выстоит перед ним. Но у каждого был шанс. Потому что единственным мерилом этого судьи будет, помогал ли человек другим людям не затем, чтобы его похвалили на суде, и не затем, чтобы послужить этому таинственному «Человеку», а только для того, чтобы помочь И праведные искренне удивятся, спрашивая на суде:

Господи! Когда мы видели Тебя алчущим и накормили? Или жаждущим, и напоили? Когда мы видели Тебя странником, и приняли? Или нагим, и одели? Когда

мы видели Тебя больным, или в темнице, и пришли к Тебе? И Царь скажет им в ответ: «Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне.

Разве можно было объяснить все это римлянину? Разве можно было сделать понятным для него то, чего и в нашем народе многие не понимали? Разве римляне не будут встревожены до крайности, когда услышат: некий «Человек» собирается вершить суд над всеми людьми – и над римлянами в том числе! Что некий «Человек» станет судить каждое оскорбление, каждое унижение и притеснение против людей так же, как если бы оно было направлено против него? Проповедь Иисуса о суде нужно скрыть от римлян, это ясно.

А как быть с обещаниями? Как и большинство пророков, Иисус обещал поворот к лучшему и внушал надежду. Было время, многие верили: несправедливость и страдания свидетельствуют о том, что Бог уступил власть над миром сатане. Что зло воцарилось в мире. Оно спряталось за множеством одержимых, которые не могли вести достойную человека жизнь. Оно спряталось за всем, что несет человеку вред. Иисус же внушал надежду, что царству зла настанет конец. Он говорил:

Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию; Се даю вам власть наступать на змей и скорпионов и на всю силу вражью, и ничто не повредит вам. [211]

211

Лк 10:18 сл

Большинство людей были словно бы связаны злом. Они говорили: «Разве мир не полон борьбы и войны? Разве войны не показывают, что правит зло?». Иисус же иначе истолковал это. В мире зло воюет со злом. Именно это и есть знак того, что злу настает конец.

Если царство разделится само в себе, не может устоять царство то; И если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот, и если сатана восстал на самого себя и разделился, не может устоять, но пришел конец его. [212]

212

Мк 3:24–26.

Вместо царства зла должно утвердиться Царство Божие: оно наступает там, где зло теряет свою власть над людьми, где демоны изгоняются, а больные выздоравливают, где голодные накормлены, а отчаявшиеся утешены. Оно начинается там, где люди бросают все, чтобы приготовиться встретить этот великий переворот:

Подобно Царство Небесное сокровищу, скрытому на поле, которое, найдя, человек утаил, и от радости о нем идет и продает все, что имеет и покупает поле то. Еще: подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин, который, найдя одну драгоценную жемчужину, пошел и продал все, что имел,

и купил ее. [213]

213

Мф 13:44–46.

Иисус был больше, чем странствующий философ и поэт. Иисус был пророк, пророк, каких раньше не бывало. Большинство пророков грозят судом Божиим, потому что люди попирают установленные мерки. С Иисусом дело обстояло иначе. Он учил, что власть должна перейти к тем, кто, согласно установленным меркам, не представлял никакой ценности, – к детям, к чужестранцам, к нищим, к кротким и к скопцам. И мерило должно было остаться одно: как вел себя человек по отношению к этим людям, вообще ко всем, кто зависит от других. Иисус был пророк, единственный в своем роде.

Или Иисус был больше, чем пророк? Не сравнил разве он себя как-то с пророком Ионой и учителем мудрости Соломоном, сказав: «Здесь больше Ионы» и «Здесь больше Соломона». [214] Разве не назвал он счастливыми людей, на долю которых выпало пережить то, о чем мечтали пророки и цари?. [215] Разве то, о чем они мечтали, не превосходит всех пророков и царей? Так, значит, правдой были слова Иисуса, когда он сказал, что Закон и Пророки действовали до Иоанна. И что «от дней Иоанна Крестителя Царство Небесное силою берется»?. [216] Не началось ли с Иисусом что-то новое, превзошедшее даже пророков?

214

Мф 12:41–42.

215

Ср.: Лк 10:23–24.

216

Ср.:Мф 11:12–13/Лк 16:16.

В народе потихоньку говорили друг другу: «Он – мессия!». Мог он быть мессией? Ни из чего нельзя было заключить, что он намеревался силой изгнать римлян! Но разве он не стремился к власти? Просочилось очень немногое. Вроде бы он и правда обещал своим ученикам, что они воссядут на двенадцати тронах и с ним вместе будут править Израилем! [217] Кроме того, я слышал сплетню, что будто между его учениками вышла свара, кто займет почетные места справа и слева от него. [218] Но Иисус, как говорят, резко оборвал такие разговоры. В грядущем Царстве Божием не будет иерархии. Тот, кто захочет быть там первым, пусть, как раб, служит остальным! Зато будет восстановлен народ: двенадцать колен Израилевых будут собраны вновь. Они – вместе с язычниками – от всех четырех ветров устремятся в Палестину. Центром державы станет новый Храм. Будет дан великий пир. Бедные разбогатеют, голодные насытятся, грустные развеселятся.

217

Ср.: Мф 19:28 и Лк 22:29 сл. Это предсказание, данное «двенадцати ученикам», едва ли могло возникнуть после Пасхи: трудно представить себе, чтобы после предательства Иуды кто-то стал придумывать такое предсказание, в котором и ему была бы обещана как одному из двенадцати власть над Израилем.

218

Мк 10:35–45.

Это и подобное передавали друг другу на ухо. Но все продолжало оставаться таинственным. Ясно одно: во время великого переворота Иисусу с его учениками отводилась главная роль. Может быть, он и будет тем «Сыном человеческим», о котором то и дело говорил. Теперь он и его свита двигались по стране как партизанский отряд, засланный с территории другого царства. Однажды он даже назвал своих учеников разбойниками, силой берущими Царство Божие. [219] Ничего удивительного, что для народа он занял место мессии!

219

Мф 11:12.

Я же хотел выставить его перед римлянами безобидным странствующим философом и поэтом! Я хотел спрятать пророка, вовсе умолчать о том, кем стал Иисус благодаря надеждам и чаяниям народа! А что если теперь он выступит как пророк? Что если римляне узнают его не с той стороны, с которой я его им изобразил?

Кто он был на самом деле? Это оставалось загадкой. Знал ли я хотя бы то, какую роль он играл в моей собственной жизни? Уже давно он перестал быть для меня только объектом расследования. Иначе мне не было бы так мучительно при мысли, что мои изыскания могут предать его в руки римлян. И точно так же невыносимой для меня была мысль, что моя деятельность может повредить Варавве. Предав одного из них, я предал бы и выдал на расправу часть себя самого!