Темный карнавал
Шрифт:
И все опять подались вперед, чтобы посмотреть на этих троих: того, что был не похож на продюсера, застенчивого режиссера, который непрестанно поглядывал на толпу и сутуло втягивал голову в плечи, закрывая глаза, и сидящего между ними человека в военной форме со свастикой на рукаве, чья красивая форменная фуражка лежала на столе рядом с едой, почти нетронутой, потому что человек этот говорил… нет, ораторствовал.
– Вылитый фюрер!
– Боже мой, как будто оказался в том времени. Прямо не верится, что сейчас
– Где?
– На митинге в Нюрнберге, на стадионе. Осень, м-да, мне тринадцать лет, и я член «Гитлерюгенда», стою среди ста тысяч солдат и юношей на этом огромном поле, вечер, факелы еще не зажгли. Столько оркестров, столько флагов, столько горячих сердец, да-да, поверьте, я слышал, как колотятся сто тысяч сердец, мы все были влюблены в него, он спустился к нам прямо с неба. Он был послан богами, мы знали, и время ожиданий прошло, отныне мы могли действовать, с ним для нас не было ничего невозможного.
– Интересно, как чувствует себя этот актер в его роли?
– Тс-с-с, он тебя слышит. Смотри, машет рукой. Помаши ему тоже.
– Помолчите, – вмешался еще кто-то. – Они опять о чем-то говорят. Я хочу послушать…
Толпа замолкла. Мужчины и женщины прислушались к ласковому весеннему ветру, доносившему слова из-за столика в кафе.
У юной официантки, подававшей пиво, зарозовели щеки и разгорелись глаза.
– Еще пива! – крикнул человек с усиками, похожими на зубную щетку, и волосами, зачесанными на левую бровь.
– Спасибо, не надо, – сказал режиссер.
– Нет-нет, – замотал головой продюсер.
– Еще пива! Отличный денек, – настаивал Адольф. – Тост за наш фильм, за нас, за меня. Выпьем!
Остальные двое взялись за кружки.
– За фильм, – сказал продюсер.
– За душку Адольфа, – вяло проговорил режиссер.
Человек в форме удивленно застыл.
– Я совсем не считаю себя… – он запнулся, – его таким уж душкой.
– Он был настоящий душка, и ты тоже прелесть. – Режиссер залпом выпил пиво. – Не возражаете, если я напьюсь?
– Напиваться не положено, – сказал фюрер.
– Где это написано в сценарии?
Продюсер толкнул режиссера ногой под столом.
– Как думаете, сколько недель нам еще снимать? – спросил продюсер весьма учтиво.
– Думаю, мы закончим снимать, – сказал режиссер, большими глотками отпивая пиво, – где-то на смерти Гинденбурга или когда дирижабль «Гинденбург», объятый пламенем, падает в Лейкхерсте, штат Нью-Джерси, note 1 – все равно.
Note1
47
Адольф Гитлер склонился над своей тарелкой и молча атаковал мясо с картофелем.
Продюсер тяжело вздохнул. Режиссер, толкаемый в бок, попытался
– А потом пройдет еще три недели, и мы на своем «Титанике» поплывем домой с готовым шедевром, там столкнемся с еврейскими критиками и, храбро распевая «Deutschland Uber Alles», пойдем ко дну.
Неожиданно все трое жадно накинулись на еду, молча вгрызаясь, кусая и пережевывая, а весенний ветерок по-прежнему веял, и на улице по-прежнему ожидала толпа.
Наконец фюрер перестал есть, глотнул еще пива и, откинувшись на спинку стула, провел по усикам мизинцем.
– В такой день ничто не может вывести меня из себя. Вчерашние эпизоды просто превосходны. А какой кастинг! Геринг просто неподражаем. А Геббельс? Совершенство! – Солнце ушло, перестав слепить глаза фюрера. – Так вот. Так вот, вчера вечером я как раз думал: вот я в Баварии, чистокровный ариец…
Оба его собеседника слегка передернулись, но промолчали.
– …делаю фильм, – продолжал Гитлер, тихо посмеиваясь, – вместе с евреем из Нью-Йорка и евреем из Голливуда. Забавно.
– Лично мне не смешно, – необдуманно сказал режиссер.
Продюсер бросил на него взгляд, в котором ясно читалось: фильм еще не закончен. Осторожней.
– И я подумал, а неплохо бы… – тут фюрер остановился, чтобы сделать большой глоток, – …устроить еще один… э-э-э… митинг в Нюрнберге, а?
– Ты имеешь в виду, для съемок, конечно?
Режиссер в ожидании уставился на Гитлера. Тот внимательно изучал текстуру пены в своей кружке.
– Господи, – сказал продюсер, – да ты знаешь, сколько это будет стоить, чтобы воспроизвести митинг в Нюрнберге? Сколько это стоило тогда Гитлеру, Марк?
Он подмигнул режиссеру, и тот сказал:
– Кучу денег. Но у него, разумеется, было множество бесплатных статистов.
– Разумеется! Армия, Гитлерюгенд.
– Да-да, конечно, – сказал Гитлер. – Но подумайте, какая это будет реклама на весь мир! Поедемте в Нюрнберг, а, снимем мой самолет, а, и как я спускаюсь с неба? Я только что слышал, как люди, вон там, говорили: Нюрнберг, самолет, факелы. Они помнят. И я помню. На том стадионе я держал факел. Боже, как это было красиво! И вот сейчас, сейчас мне ровно столько же лет, сколько было Гитлеру, когда он был на пике.
– Да не был он никогда на пике, – сказал режиссер. – Разве что на вертеле.
Гитлер поставил кружку на стол. Щеки его побагровели. Усилием воли он заставил губы растянуться в улыбке и изменил цвет лица.
– Полагаю, это шутка?
– Шутка, – согласился продюсер, голосом чревовещателя внушая другу ответ.
– Я думал, – продолжал Гитлер, снова поднимая глаза к небесам, будто заново переносясь в тот далекий год, – а что, если снять это в следующем месяце, при хорошей погоде? Представляете, сколько туристов приедет посмотреть на съемки фильма!