Телепат
Шрифт:
— О, он уже трапезничает! — весело воскликнул он, глядя на меня.
Я дожевал последний кусок бутерброда и поздоровался.
— Ну, как мы себя чувствуем? — спросил врач, наклонился ко мне, отогнул большими пальцами обеих рук мои веки, и внимательно стал рассматривать мои зрачки.
— Дмитрий Вахтангович как узнал, что Вы пришли в себя, тут же отложил все свои дела и бросился к Вам, — со значением произнесла Мария Петровна.
Я ответил Дмитрию Вахтанговичу, что чувствую себя нормально, но пожаловался на нудный гул в голове.
— Это пройдет, — ответил врач. — День-два, и все будет в норме. Резких болей в голове не ощущаете?
— Нет, — ответил
— А в спине?
— Нет.
— А ну-ка, встаньте с кровати и пройдитесь.
Я поднялся и прошелся по палате взад-вперед. Прошелся, правда, несколько неуклюже. Из-за того, что я лежал без сознания два дня, мои ноги затекли, и не очень хорошо меня слушались.
— Прекрасно, — сказал врач. — А теперь встаньте прямо, закройте глаза, вытяните руку вперед и попробуйте дотронуться указательным пальцем до кончика своего носа.
Я закрыл глаза и выполнил просьбу Дмитрия Вахтанговича.
— Все нормально, — сказал он. — Позвоночник у Вас не задет, координация движений хорошая. Садитесь на кровать.
Я присел. Врач взял стул и сел напротив меня.
— Сейчас я буду задавать Вам вопросы, а Вы будете мне на них отвечать. Итак, как Вас зовут?
— Воробьев Илья Сергеевич, — ответил я.
— Сколько Вам лет?
— Тридцать семь.
— Где Вы живете?
Я назвал свой домашний адрес. После этого Дмитрий Вахтангович спросил, где и кем я работаю, как зовут моих сослуживцев, мой домашний телефон, в какой я учился школе, какой окончил институт, помню ли я события того дня, когда со мной произошло несчастье. На все его вопросы я дал точные ответы. Врач облегченно вздохнул.
— Ну, слава богу. С памятью у Вас тоже все в порядке.
После этого Дмитрий Вахтангович стал ощупывать мою забинтованную голову.
— Здесь больно?
— Нет.
— А здесь?
— Нет.
— А вот здесь?
— Больновато, — признался я, отшатнувшись, ибо последнее прикосновение руки Дмитрия Вахтанговича в область темени действительно причинило мне некоторую боль.
— Это место ушиба, — успокоил меня доктор. — Заживет. Я думаю, долго Вам у нас лежать не придется. Подержим Вас здесь недельку, максимум полторы, после чего отпустим Вас на волю.
Он поднялся со стула и направился к выходу из палаты.
— Если вдруг почувствуете что-то не так, сразу обращайтесь, — бросил он, едва повернув голову, и закрыл за собой дверь.
— Ну, вот и славно, — обрадовалась Мария Петровна. — Все с Вами будет в порядке. У моего Степана Тимофеевича хуже было. Его машина сбила. Перелом берцовой кости. Уже третий месяц здесь лежит. Еще не скоро обещают выписать. А Вам всего неделю здесь куковать. Это ерунда.
Мы еще поговорили о том да сём, сходили на ужин в больничную столовую, Степан Тимофеевич проводил супругу, после чего мы легли спать.
Странности начались на следующий день. Когда я утром проснулся, я почувствовал, что гул в моей голове заметно ослаб. Это меня обрадовало. Похоже, я действительно быстро иду на поправку. Я поднялся, надел пижаму, взял полотенце, которое висело на спинке моей кровати, и отправился умываться. Но едва я вышел в коридор, который был наполнен больными, получавшими у стойки медсестры свои лекарства, как в моей голове снова как будто заработал трансформатор. Сквозь весьма неприятное жужжание прорывались какие-то звуки, напоминавшие треск и щелчки, как в радиоприемнике, который настраивают на определенную волну. Нет, они не были сильными, они не сводили меня с ума. Просто, все это было как-то странно и непривычно. Я в испуге остановился. Такого
— Вам плохо? — спросила она.
— Да нет, ничего страшного, — соврал я. — Голова просто немного закружилась, и только.
— Бывает, — заметила санитарка. — Может, Вам лучше пока посидеть?
Я присел на стоявшую у стены тахту. Санитарка еще раз окинула меня тревожным взглядом и пошла дальше по коридору. Гул в голове не умолкал. Треск тоже. Мимо меня проходили больные, медсестры, врачи. Я заметил, что когда кто-либо из них ко мне приближался, треск в моей голове усиливался, а когда отходил — треск ослабевал. Все это было странно и непонятно. Скоро будет утренний обход. Нужно обязательно все рассказать врачу. Может, у меня и правда что-то серьезное? Я еще немного посидел, затем поднялся и пошел в умывальник.
Умывшись, я вернулся в палату и снова лег на кровать. Едва я принял горизонтальное положение, как гул и треск в моей голове заметно стихли. Может, мне пока противопоказаны движения? Может, будет лучше, если я весь день проведу в палате?
На соседней кровати заворочался просыпающийся Степан Тимофеевич.
— Уже полдевятого? — произнес он сонным голосом. — Однако, пора подниматься. Через полчаса завтрак. А ты давно встал?
— Нет, — откликнулся я. — Минут двадцать назад.
Степан Тимофеевич надел пижаму, застелил постель, взял свое полотенце, и вышел из палаты. А я продолжал предаваться беспокойным размышлениям. Что со мной такое происходит? Что означают этот гул, и эти пощелкивания? Почему они то появляются, то исчезают? И от чего все это зависит? А вдруг у меня и правда "поехала крыша"? Так это, или нет, но со мной явно творилось что-то неладное, и это было очевидно. Я попытался себя успокоить, для чего раза три глубоко вдохнул и выдохнул. Есть такой известный способ борьбы с волнением. Но он не помог. Моя тревога не ослабла. Она была слишком сильной, чтобы ее можно было унять таким простым образом. Но у меня при этом появилась интересная мысль. Точнее, догадка, которую необходимо было проверить. Я поднялся с кровати и вышел в коридор. Гул и треск в моей голове усилились. Затем я вернулся в палату. Гул и треск стихли. Разница между коридором и палатой была только одна. В палате, кроме меня, больше никого не было, а в коридоре находились люди. Что же это такое получается? Неужели мой мозг, каким-то образом, стал улавливать чужие биотоки? Но это же невероятно! При всей кажущейся логичности такого объяснения, я не мог в него поверить.
Дверь открылась, и в палату вошел Степан Тимофеевич. В моей голове снова затрещало.
— Ну, что, пошли завтракать? — весело окликнул он меня. Я заставил себя улыбнуться и встал с кровати. Мы вышли из палаты и направились в столовую.
Завтрак только усилил мое волнение. Столовая была переполнена. В моей голове гудело и трещало, не переставая.
— Что с тобой? — с тревогой спросил Степан Тимофеевич, сидевший напротив меня. — На тебе лица нет. Тебе плохо?
— Голова что-то разболелась, — выдавил я.
Сидевшие рядом с нами за столом еще двое больных посмотрели на мои бинты, и сочувственно вздохнули.
— Сейчас, после завтрака, будет обход. Обязательно про это скажи, — напутствовал меня сосед по палате.
Доев манную кашу, бутерброд с маслом, и выпив какао, составлявшие завтрак, я вернулся в палату, и с облегчением почувствовал, что мучившие меня шумы снова исчезли. Сомнений не оставалось. Причиной всех этих потрескиваний действительно, каким-то образом, являлись другие люди.