Течения
Шрифт:
Москва не стала для меня уютной колыбелью, и я понимала, что вряд ли станет. Но я больше не относилась к ней как к склепу на телах приезжих девочек. Я начала с интересом ее исследовать и осторожно заходить на территории, которые раньше казались мне враждебными. Например, мы с Петей сходили в театр по студенческим билетам: сидели в самой глубине и почти ничего не видели. А еще зашли в ГУМ, и я удивилась, насколько это туристическое место.
Мне даже не хотелось уезжать домой на праздники, хотя я соскучилась по маме, папе и горам. Я собиралась на вторые майские, потому что на первых дома гостила Бэлла с мужем и ребенком. Я вдруг поняла,
Вера, конечно, ехать со мной не собиралась. Когда я сказала ей, что в следующий раз точно поедем вместе, она даже не вспомнила, что хотела познакомиться с моей родиной.
Я планировала вернуть всем долги. Показать маме новую счастливую себя. Дать понять, что в прошлый приезд я была еще не собрана, тяжело и в муках перерождалась, а теперь готова к хорошей жизни. Каждый день ходить к бабушке и дедушке. Я почти не общалась с ними весь год и знала, что они скучают. Хотела помочь им с чем-нибудь во дворе, сделать много радостных фотографий на память. Поговорить с папой. Ничего, что он так скуп на слова, — он же может меня слышать. Скажу, что ни на что не обижаюсь и горжусь тем, как сильно он старается для своей семьи. Встретиться с Сережей и извиниться.
Но перед тем как расчистить завалы дома, я должна была закончить здесь. Поговорить с Верой о наших отношениях. Понять, как отделиться от нее и не растерять нашу дружбу. Я ведь даже не сказала ей о Пете.
13
Петя тоже остался на первые майские, чтобы побыть со мной. Наступил зазор между праздниками с как бы учебными, но на самом деле не сильно обязательными днями. Мы не пошли на лекцию и остались в его комнате читать в кровати. Планировали еще немного позаниматься, пойти к пруду и покормить уток, а потом вернуться и собрать чемоданы. Петя уезжал в тот же вечер, и я хотела его проводить. Мой поезд отходил через день.
Было жаркое солнечное утро, и нам пришлось открыть окно. В общежитии всегда грязные мутные стекла, в них застревает даже свет. И когда я рванула створку, на меня обрушилось солнце. От сквозняка мы спрятались под одеялом.
Тепло и свежесть, гладкое Петино тело. Я читала что-то по философии, наверняка мрачное, а сама думала, как же здорово провалиться в самые обычные комфорт и радость. Я взглянула на общежитские стены, и они показались мне сладко-шербетными, вообще, все вокруг в те дни казалось игрушечным и красивым. Я прожила несколько месяцев за серой пеленой и теперь восторгалась каждый раз, когда отмечала, насколько ярок и искрист может быть мир.
Ветер подбрасывал черную Петину кудряшку, а солнечный луч подкрашивал ее в рыжий. Меня это развеселило, с Петей было много таких тонких, игривых и нежных моментов, похожих на детскую песенку. Тогда мне хотелось, чтобы вся жизнь состояла из них.
Ты чего? — Петя улыбался, у него были очень белые зубы.
Не знаю, чувство, будто я маленькая, проснулась у бабушки с дедушкой, а у меня еще и день рождения, — сказала я и закрыла лицо одеялом.
Насть. — Петя потянул за одеяло.
А?
Мне кажется, я тебя люблю.
Я испытала так много разных, причудливо сплетенных и сложных чувств, от благодарности до вины и страха, и решила поцеловать Петю так, чтобы он понял всю силу моих эмоций. Петя ответил на поцелуй с той же страстью и притянул меня к себе, моя книжка упала на пол, и я полезла рукой в Петины трусы, но
Ого…
Что?
Как-то хорошо…
Ты все?
Не знаю, кажется, нет.
Ты что, никогда не мастурбировала?
Нет…
Раскрылась дверь, оконная створка влетела обратно в раму, со стола спрыгнул пакет чипсов. Никита, стой, заорал Петя, подожди две минуты. Я начала быстро одеваться, думая о том, как же много всего мне еще неизвестно. Никита быстро осмотрел наш с Петей угол и пошел в свой. Он выглядел смущенным, даже пристыженным, хотя на сексе поймали не его. Никита врывался так не первый раз, хотя Петя всегда писал ему, когда я приходила. Я подозревала, что Никита игнорирует эти сообщения специально и, уличая нас, получает удовольствие, за которое ему самому потом и стыдно.
Как дела, Никит.
Я разговаривала с ним, пока надевала носки и собирала вещи. Я всегда так делала, чтобы еще больше его смутить и чуть-чуть подразнить Петю.
Хорошо, как твои?
Да вот, фильм смотрели.
Мм.
А на самом интересном месте ноут сел.
А.
Хотя нет, ты пришел.
Петя видел, как Никита весь скукоживается, как розовеет его лицо. Он стоял у выхода за спиной Никиты и грозил мне кулаком, а сам сжимал губы, чтобы не расхохотаться. Я чувствовала себя гадкой школьницей, которая курит за гаражами и поддевает отличников, но ничего не могла с собой поделать. Петя вывел меня за дверь и поцеловал в лоб.
Блин, прости за Никиту, я поговорю с ним.
Ему это только в кайф.
Да не извращенец он, хватит тебе.
Посмотрим, что ты скажешь, когда он начнет воровать мое белье.
Петя засмеялся, мы еще раз поцеловались. Договорились дочитать у себя в комнатах и встретиться через час. А дальше — все как планировали. Мы еще раз быстро поцеловались, и Петя уже открыл дверь.
Петь!
А?
Я хотела сказать ему, что тоже люблю его. Но и здесь я решила сначала расчистить все от старья, чтобы наши отношения с Петей укладывались в чистое и особенное место. Мне так понравилась ясность в голове, которая появилась после многомесячной мутной лужи, что я была одержима ею. Мне хотелось чистоты во всем. Я разобрала вещи и половину отдала на благотворительность. Поудаляла все иконки с рабочего стола. Расставила по алфавиту книги. А черновик моей курсовой выглядел как сверстанная монография. Поэтому я отложила признание.
Я скажу про нас Вере.
Ты странная! Иди.
Петя чмокнул меня в ухо, в черепе звякнуло, как в колокольчике. Я айкнула, шлепнула Петю по попе и пошла. До скорой встречи, сказала я Пете.
Я вернулась в свою комнату, как в следственный изолятор с фестиваля варенья. Вера сидела на кровати, она была и обвинителем, и пострадавшей. Я будто оказалась в камере, из которой меня не хотели выпускать.
А ты почему не на стажировке?
Заболела.
И на йогу не пойдешь?