Течения
Шрифт:
Иногда с Верой мне было очень комфортно, как если бы после выматывающего приключения я возвращалась домой, где, может быть, не прибрано и все время кто-нибудь ругается, зато все родное.
Я помню удивление от того, какими красивыми и непохожими друг на друга оказались все эти факультеты изнутри. Но что именно мне понравилось, забыла. Сейчас я жалею, что в те дни постоянно жила за пеленой. От этого волонтерства могло остаться хорошее воспоминание.
Вера попросила сфотографировать ее на зеркалку рядом с плакатом, который мы только что приклеили скотчем к стене факультета искусств. Она настроила
Вера хохотала, я тоже старалась смеяться. На самом деле от ее слов мне стало плохо. Тогда я уже постоянно жила с ощущением, что порчу все, вплоть до целого мира.
А еще я уже два месяца ничего не постила. Мне приходилось с позором вести свою страницу с колхозными фотографиями, маленьким списком друзей и тремя ботами в подписчиках, потому что она была нужна для учебы. В конце февраля я удалила из аккаунта все записи и альбомы.
В кресла с подставками для рук то и дело запрыгивали бодрые румяные ребята. Некоторые обмякали, как только из них начинала по трубочке выползать кровь. Две девочки потеряли сознание, но их подхватил медик. Все доноры получили коробочки с шоколадками и соками. Кресла почти не оставались пустыми. Вера тоже сдала кровь, а я не стала.
Я высидела до конца, чтобы увидеть, как из журфака вытекает центнер молодой крови. Я ждала, когда покатят телегу с башней из бордовых пакетов. Или выйдет вереница медиков с холодильниками на вытянутых руках. Но не дождалась. Может быть, кровь все время выносили понемногу. Или я что-то упустила.
Веру похвалили за помощь в продвижении. А я узнала, что на станции переливания крови можно сделать все то же самое, что делали румяные ребята, только за деньги. Через пару дней я поехала туда.
На месте мне сказали, что за плазму платят больше всего и что ее можно сдавать раз в две недели. Я даже приободрилась, когда посчитала, сколько смогу заработать за месяц. На одном плакате был радостный мальчишка лет десяти. А сверху надпись: «Спасибо, донор!» Помню, что меня это нисколько не тронуло.
Еще помню, что не ощутила боли, когда мне проткнули палец. И что медсестре пришлось сжать мое предплечье, чтобы я обратила на нее внимание и наконец встала, потому что она закончила процедуру.
Мне сказали сесть в кресло. В вену втиснулась жирная блестящая игла, больше похожая на спицу. Через нее моя кровь выливалась в аппарат и там, как объяснила женщина в регистратуре, проходила фильтрацию. Потом ее возвращали обратно.
В самом конце процедуры я наконец почувствовала острую боль. Вена лопнула, слишком большую нагрузку дали, сказала медсестра.
Мы с Верой встретились вечером. Голова все еще подкруживалась, лопнувшую вену жгло. Я была вялой, как задыхающийся на берегу карась. А Вера, наоборот, шагала быстро, говорила громко и много — так, будто шла с кем-то драться.
В феврале Вера увлеклась политикой. Не помню, откуда она шла в тот вечер. Может быть, стояла в пикете. Или пила пиво с парнями, которые мечтали подготовить
Я даже не хотела вникать в детали. Решила, что, если меня спросят, как я отношусь к этому уголовному делу, скажу, что плохо. Потому что так считала Вера, а она выбирала самую правильную точку зрения. В те дни я делала все, чтобы мне задавали как можно меньше вопросов.
По пути в общежитие мы зашли в супермаркет. Блин, я забыла деньги, друг, давай ты в этот раз заплатишь, сказала Вера. В ее руках был золотистый лоток с розовым куском рыбы, а также увесистый шар моцареллы в плотном пакете и четыре авокадо в сетке.
Я не могу это купить.
Друг, у тебя что, нет денег, — Вера будто испугалась. — Ох, блин, ну ты бы сказала мне сразу, я же не знала, я бы…
Деньги есть.
А… Тогда ты просто зажала?
Вера все еще выглядела разъяренной после встречи с политически заряженной компанией. Она набирала еду рывками, агрессивно. И так же резко бросила все на полку с крупами. Потом вышла. Я почувствовала себя виноватой перед ней, но сил догонять Веру у меня не было. К тому же я пришла за молоком, чаем и рисом.
Я оплатила покупку и вышла на улицу. Веру у входа я не нашла.
Но она уже сидела на кровати, когда я вернулась. Помахала мне рукой и улыбнулась. Чего ты так долго, друг, спросила она. Будто ничего не произошло. Я почувствовала радость.
Я не пересдала экзамен в четвертый раз. На середину марта назначили комиссию.
Теперь я совсем не уверена, но, кажется, в феврале случился еще один секс. Память тогда была слишком тонкой, рвущейся, а сама я походила на призрак. Нельзя доверять всем картинкам и ощущениям, которые прыгают в моей голове вокруг того периода.
Одно из этих туманных воспоминаний слишком тяжелое, прилипчивое. Я не могу выдавить из головы подозрение, что Вера растрепала всем, будто я экономлю на лучшей подруге. И связала это с моим как бы деревенским происхождением.
Но я точно помню, как Вера берет с тарелки последний бутерброд, протягивает его парню с гитарой и говорит: жуй быстрей, пока баба Настя не видит. Хохот, эта шутка всем нравится.
Еще одна картинка из головы. Вера беседует с кем-то серьезно, рассуждает: у деревенских людей свое отношение к материальному, это просто другой склад ума.
Не знаю, говорила ли Вера про меня или только намекала. По логике, я должна была отыграться. Такие слова были бы не просто обидными, а подлыми. Скорее всего, я отомстила. Правда же?
Помню очень костлявое голое тело в комнате-«двушке», в таких жили пятикурсники. Я представляю его вблизи и знаю, что такое тело вдавилось бы в меня, как в спелую хурму. Но был ли это настоящий живой парень? И кем он был?
Вдруг у меня было больше двух провалов в памяти? Обо всех ли я знаю?
Утешение я тоже находила в Вере. Иногда мне кажется, что хорошего было все-таки больше. Чаще всего я так думаю после приступов вины. Таких, которые поливают чем-то ядовитым и жгучим все мои разорванные, половинчатые и обожженные воспоминания о первом курсе.