Течение времени

Вулгаков Эдгар Борисович

– Петя, у вас высокое давление. Стоит ли сейчас возвращаться к тяжелым воспоминаниям?

– Ничего, давление к вечеру стабилизируется, когда спадет жара, а я хочу, чтобы вы прочитали это сейчас, не откладывая на потом.

И Петр передал Алеше старую ученическую тетрадь, на обложке которой было крупно выведено детской рукой: «Побег».

– Алеша, вы читайте потихоньку, тут не так уж и много, а я займусь домашними делами, хорошо? Вам тут удобно, читайте.

Побег

Однажды отец позвал меня в свой домашний кабинет. Там же была мама. Мне редко приходилось видеться с ними, но каждая встреча была радостью.

– Тебе десять с половиной лет, ты ребенок, – сказал отец. Кроме игр тебя интересует, что происходит в стране?

– Я не знаю, что ты имеешь в виду. Вчера у нас был пионерский сбор, мы принимали в пионеры еще четверых ребят. Они давали Торжественное обещание.

– Ты помнишь?

– Да.

– Ну повтори его.

– «Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю, что буду твердо и неуклонно выполнять заветы Ильича и правила поведения юного пионера».

– Итак, вы давали клятву на верность заветам Ильича, отлично.

– Потом под барабанный бой и горн мы строем пошли смотреть кино о Чапаеве. После Чапаева показывали митинги. Там все кричали: «Да здравствует

товарищ Сталин! Смерть врагам народа!» И мы тоже кричали.

– Хорошо. Теперь мне надо поговорить с тобой сурово. Запомни на всю жизнь, что я скажу. У нас нет времени, сын, чтобы подготовить тебя к событиям, которые изменят твою жизнь. Мы с мамой преданные партии ленинцы, ленинизму, ленинским заветам, заветам Ильича. Мы всю жизнь служили нашей Родине. А сейчас раздаются голоса, что мы предатели, японские шпионы, враги народа. Ты можешь поверить, что я и мама враги народа?

– Нет! Тысячу раз нет, нет, нет!

– Стоп! У нас мало времени. Никаких слез, они не помогут. Я к тебе обращаюсь как к мужчине. В стране нечестными людьми раздут политический психоз, массовое внушение сотням тысяч, миллионам парадоксальной мысли: чем ближе мы к победе социализма, тем активнее враг. А так как хозяйственное положение у нас из года в год ухудшается, то верхушка партии все неудачи своего управления страной сваливает на невинных, уничтожая многие тысячи людей во имя своей безраздельной власти. Ты меня понимаешь? Мы с мамой в этой обойме, и если не завтра, то скоро нас арестуют. А тебя отправят в детский дом НКВД, где изуродуют твою жизнь.

Я был поражен, сметен, раздавлен словами отца. Во мне нарастала буря протеста, я был близок к истерике. Но мама, понимая мое состояние, обняла, прижала к себе, посадила на колени, целуя меня, прошептала:

– Петя, дорогой мальчик, тебе придется бежать из надвигающегося кошмара. Жить ты будешь под другой фамилией, в другом месте, вместе с тетей Таней, моей сестрой. Может быть, ты ее помнишь: она гостила у нас четыре года назад. Самое главное – ты должен забыть о нас, с кем бы тебе ни пришлось разговаривать. Ради себя и своего будущего держи наш образ глубоко в сердце. Кто ты такой, кто твои родители – молчок, проглоти язычок. Твоей мамой станет тетя Таня, и ты должен научиться называть ее мамой. Как мне ни тяжело, но я должна распрощаться с тобой навсегда.

– Мамочка, дорогая, любимая, как же я буду без вас, – не говорил, а почти кричал я, обнимая и целуя ее.

– Держись, наш дорогой сынок, держись. Помни о нас. Наступит такое время, когда ты выступишь в защиту нашей памяти и многих-многих других, настоящих людей, прощай.

Она еще и еще раз поцеловала меня, расцепила мои руки на шее и быстро, не оборачиваясь, вышла из кабинета.

Все произошло так неожиданно, так быстро, что я, ребенок, даже не успел разреветься, хотя и был близок к этому. Душераздирающее прощание прекратил отец.

– Теперь, Петр, со слезами кончай – не помогут, ясно! Мы с тобой немедленно уезжаем на аэродром, вдвоем. Вещи в машине. Окна в машине занавешены – кто едет, не видно. Машину поведу я. Быстро переоденься в другую одежду, которую приготовила мама. Можешь взять из дома что-нибудь на память, но не фотографии. Фотографии получишь позднее… если будет возможность. Спускайся и жди в подъезде, а когда поблизости никого не будет, не спеша иди к задней дверце машины. Она не заперта. Тебе все ясно? Действуй, сын.

Когда мы мчались к военному аэродрому, я сказал, что из дома взял книгу «Три мушкетера». Отец только спросил:

– Наша или библиотечная?

– Наша, конечно, наша.

Автотранспорта тогда на улицах было мало, преобладал гужевой, а если появлялся автомобиль, то, как правило, военный. На оживленных перекрестках стояли постовые милиционеры или красноармейцы. Увидев отца за рулем, они отдавали честь. Все это я наблюдал, чуть-чуть отодвинув занавеску, сидя на полу. Отец предупредил, что меня никто не должен видеть в автомобиле. Беспрепятственно проехали шлагбаум, и по летному полю автомобиль подкатил к самолету, стоявшему в значительном отдалении от аэродромной вышки. От самолета к отцу подбежал летчик и стал ему что-то докладывать, но отец, перебив его, сказал: «Я сам», и подошел к винту. После того как летчик прокричал «от винта», отец в одно мгновение вытащил меня из автомобиля и втолкнул в самолет, а затем поднялся сам с моими вещами.

Полет мне казался долгим, с посадками, и все это время отец сидел рядом, обхватив меня за плечи. Он много говорил, но я запомнил только его ужасные слова: «о маме и обо мне забудь». В Хабаровске мы распрощались. Отец велел мне оставаться в самолете, пообещав, что за мной придут, как только стемнеет. И ушел вместе с летчиком. Не знаю, сколько я находился в самолете – три часа, четыре, пять… Стало совсем темно, ночь была безлунная, и я еле сдерживал себя, чтобы не разреветься. Но я сын командира Дальневосточной Красной Армии и должен был держать себя достойно, как говорил отец, в любых ситуациях. Вот я и держался, пока не услышал шаги приближающегося к самолету человека. Сердце мое билось так громко, что могло указать этому человеку, как я думал, где меня искать. Затем тот человек влез в салон самолета и, не видя меня, обратился в кромешную темноту:

– Петя, разреши представиться, я майор Николаев Анатолий Иванович, или дядя Толя. Папа передает тебе привет и желает счастливого пути, с кем – ты знаешь.

Это был пароль, и я сразу проникся доверием к дяде Толе:

– Я здесь, я вас вижу, мои глаза привыкли к темноте, сейчас я подойду к вам.

– Ну, насиделся в темноте, не страшно было?

– Было с непривычки немного, потом привык, ждал.

– Молодец, Петя. Где твои вещи? Давай их сюда, я понесу. Сейчас мы поедем в один дом, поживем с тобой день-два вдвоем в пустой квартире, а потом ты поедешь со своей мамой в Москву. Может быть, даже раньше двух дней, смотря по обстоятельствам. Твой папа даст команду к отъезду. Этот план тебе известен? Отлично, пошли.

Он взял меня за руку. Ладонь у него была большая и теплая, и веяло от него доброжелательством и сочувствием. Мы шли по мягкой траве аэродрома, удаляясь от освещенного въезда, пока не уткнулись в ограждение из колючей проволоки. Дяде Толе понадобилось несколько минут, прежде чем он нашел проход. За оградой, на некотором отдалении, стоял автомобиль. Ехали очень быстро, не зажигая фар, и вскоре оказались во дворе одноэтажного дома, на окраине поселка летчиков, как мне потом рассказал дядя Толя. Он закрыл ворота, скрутил со спидометра лишний километраж, чтобы механик не узнал, что кто-то пользовался машиной. Вошли в квартиру и, не зажигая свет, съели по плитке шоколада, запивая молоком. Потом он сказал, что не спал почти сутки и что мы можем спать до двенадцати. После чего встанем и будем ждать дальнейших распоряжений.

– А теперь, дружок, чтобы ты хорошо выспался, прими вот эту таблетку и запей ее водой. Все, Петя, теперь спать. Приказываю, чтобы утром ты был молодцом. По кроватям шагом марш.

На следующий день, после вкусного и обильного завтрака, мы с дядей Толей сели играть в шахматы, хотя сосредоточиться мне было почти невозможно. Вдруг раздался телефонный звонок, дядя Толя только слушал и произнес лишь одну фразу: «Так точно, будет исполнено». А затем обратился ко мне:

– Вот что, дорогой мой мальчик, мы отправляемся на вокзал. В вагоне №9 ты встретишься со своей мамой. И хотя та женщина, с которой ты поедешь, ты ее знаешь – Татьяна Петровна, тебе не родная мама, при посторонних ты должен называть ее «мамой». Особенно четко контролируй свое поведение при проверке документов. Этим занимается НКВД. Запомни: вы с мамой возвращаетесь от папы, полковника Фомина Николая Петровича. Теперь ты тоже Фомин. Не забудь фамилию, в Москве

вас будут встречать. Будь внимателен и ласков к Татьяне Петровне – она многим рискует, вывозя тебя, а если быть точным, рискует жизнью.

– А вы, дядя Толя, разве не рискуете, занимаясь мною?

– Во-первых, я так же, как и твой отец, против того, что творится в стране и рад хоть чем-нибудь помочь невиновным. Во-вторых, я человек военный и выполняю приказ или скорее просьбу моего начальника и друга, которого я уважаю. Вероятно, и меня ждет судьба твоего отца. Я выступал в поддержку его предложений и этим подписал себе приговор. Сейчас главное – тебя спасти, увести от лап НКВД.

– Спасибо, дядя Толя, вам за все, – я обнял и поцеловал еще вчера не знакомого мне человека.

– И тебе спасибо, что держишь себя по-мужски, молодцом. Давай присядем на минутку и отправимся на вокзал, пора. Еще раз напоминаю: Татьяна Петровна Фомина – твоя мама, а о своих настоящих родителях на время забудь, как бы тебе ни было тяжело, понятно?

– Но мне действительно тяжело, очень…

– Что поделаешь, парень, такое время, главное, не вешай носа. Все, что я тебе говорил, ты уже слышал от своего отца. Запомни хорошенько, ну, пошли.

В двухместном купе вагона №9 поезда Хабаровск – Москва нас ожидала Татьяна Петровна. Она кинулась ко мне со слезами и тут же обратилась к дяде Толе со словами благодарности. Дядя Толя приложил палец к губам: – «Тише!» – и вышел из вагона. Под звуки марша поезд тронулся. Я уезжал с Дальнего Востока, где грозила гибель моим родителям. В дороге нас несколько раз проверял патруль НКВД, но все закончилось благополучно. Дорогой я заболел, и нам пришлось задержаться на несколько дней в Москве, где мама Таня и ее подруга, врач, поставили меня на ноги».

Подошел Петр.

– Вот и вся детективная история моего детства. Вас, наверное, утомил этот длинный рассказ? Егорыч, мой сосед и друг, хороший человечище, вроде стыдит меня: «Бобыль ты, бобыль. И ничего своего у тебя в доме нет, кроме книг». А когда я мог семьей обзавестись, если до пятидесяти лет работал в Мещере да заочно учился? Да все под чужой фамилией, какая уж тут семья. Теперь, когда посмертно реабилитировали родителей, ношу двойную фамилию и отца, и мамы, точнее двух мам, они ведь родные сестры. А семьей в старости обзаводиться поздно, ушел мой поезд.

Он замолчал. Мог ли Алексей Петрович подумать, что, отправляясь в Городок, он приобретет новых знакомых, а может быть, друзей. Сегодня он узнал про жизнь случайного в детстве попутчика. А дальше? Петр педагог, это замечательно. Но какой он человек? Какие у него взгляды на жизнь? Может быть, он инертен, обыватель, а жизнь общества его не интересует, или он занимает активную позицию в жизни? Какие он читает газеты и какие смотрит телепрограммы? А книги? У него, как видно, много книг – это интересно, а кто его любимый автор в современной и классической литературе? Чтобы узнать человека, надо с ним пуд соли съесть, и насколько реально в нашем-то возрасте обрести новых друзей, так сразу, в одночасье! В нашем возрасте друзей не обретают, а теряют. Скольких он похоронил или проводил за границу? Но бывают исключения. Вот сейчас они сядут за стол, будут «общаться» и что-то станет яснее, понятнее. Но чтобы стать друзьями, конечно, потребуется не одна встреча. Настоящие друзья бывают ближе иной родни.

Произошла случайная мимолетная встреча, как в детстве, на пароходе. Или эта встреча нечто большее? Во всяком случае, Петру казалось, что между ним и Алексеем возникает взаимная симпатия. Они сидели рядом, и каждый думал о своем. Алеша машинально поглаживал шелковистую шерсть Мишки, а Петр пальцами мял очередную папироску.

Алеша прервал молчание:

– Что мы, уже старшее поколение, должны сделать, чтобы не повторился ужас репрессий? Что? Нужна простая и доходчивая пропаганда в газетах, по телевидению и радио, в школах и институтах – везде, до тех пор, пока не покается КПСС и ее подручные органы принуждения в преступлениях перед своим народом. Но добровольно на самоуничтожение они не пойдут. Они будут продолжать рваться к власти, заниматься демагогией. Нужны новые политические демократические партии, общественные организации, которые в числе прочих задач поставят главную задачу – воспитание российских граждан свободными и гордыми, но это уже другая тема. Вы, Петр, со мной согласны?

– Согласен тысячу раз! Человек должен чувствовать себя свободным в любой сфере хозяйственной или интеллектуальной деятельности, не испытывая робость перед кем бы то ни было. К власти должны приходить люди с высокими моральными принципами, для которых честь, совесть, благосостояние народа, соблюдение Конституции превыше всего. Надо потребовать, чтобы во имя памяти тысяч и тысяч уничтоженных советских людей здание ГПУ-НКВД превратить в музей, необходимо громогласно осудить геноцид собственного народа. Вы понимаете, что это в общих чертах. Предстоит разработать программу и план действий, только сумеем ли мы, в нашем возрасте, выступить в полный голос?

– Наш народ должен потребовать сноса до кирпичика здания на Лубянке, как французский народ – Бастилии в 1789 году.

– Эй, друзья хорошие, видно, я был не прав, что в Городке можно обойтись без телефона. Кричу вам, кричу, что пора к столу. И Мишка вскакивал неоднократно, Петю дергал за штанину, а вам хоть бы хны. Видать, серьезный разговор, – предположил подошедший к беседке Егорыч. – Уж не разошлись ли в чем, не поссорились?

– Эх, Егорыч, дорогой, почему мы притихли? Задумались о течении жизни, то спокойном, а то с водоворотами или, того хуже, с неожиданными водопадами.

– Ну, раз у вас покой да мирная беседа, хотя и о тяжелой жизни, то я очень рад. А без телефона обойдемся: кричать будем дружка дружке через забор. Пошли, пироги стынут.

Глава VI. Накануне

В доме на Прудах все семейство было в некотором волнении.

– Мамочка, но как же не волноваться, когда наш повелитель первый раз из своего «ящика» уезжает бог знает куда, в Польшу! А вдруг там какую-нибудь революцию устроят поляки? Они со времен Екатерины Великой терпеть не могут Россию. А ведь не ценят, что благодаря переделам целиком оказались в центре Европы. Правда, досталось им во время Второй мировой войны, к тому же в августе 1944 года наши войска застряли на правом берегу Вислы, и восставшая Варшава никак не могла дождаться помощи. Так что, папуля, давай налаживай отношения с поляками. Кстати, раз ты едешь в Польшу, то надо тебя познакомить с Тадеушем, моим приятелем с филфака.

– Дщерь, изъясняешься непонятно. Моя поездка в Польшу оказалась кстати, чтобы познакомить меня и маму с «твоим парнем»? Позвольте вас спросить, что означает «мой приятель»? Ты имеешь на него планы вечного или, по крайней мере, долговременного владения или…

– Эх, папуля, подруг ты мой! Не знаешь ты студенческого лексикона, и в этом я виновата, упустила. На студенческом языке «мой приятель» равносильно тому, что на вашем языке означает «мой товарищ» – по учебе, по общим интересам и не более. Слово «товарищ» сегодня слишком идеологизировано, испорчено коммунистами. Вот «мой друг» на нашем языке – уже нечто иное, когда приятельские отношения перерастают в близкие. Но в моем окружении в университете мне это не грозит, ясно? Со мной рядом нет никого столь же яркого, как наш французский Алешка. Есть, конечно, отличные ребята, но до Алешки им далеко. Та, которая его полюбит, будет счастлива, хотя и намыкается с ним. Папочка, я тебя очень люблю, очень, хотя ты бываешь приличной занудой, ясно?

– Ясно, маленький сорванец или даже не совсем маленькая нахалка. У вас на филфаке прижился особый сленг грубоватости. Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаешься. Это издержки роста, пройдет.

– Я тебя прошу, не называй своего брата «Алешей французским».

– Это я так, между нами. Конечно, не буду.

– Между прочим, в ответ на твою «зануду» в мой адрес, тетя Груша дала бы тебе, большеватенькой, по попе. Не стоит жаргон узкого круга выносить за его пределы.

– Папа, я все поняла и о жаргоне, и о дистанции, я же не дурочка. Между прочим, па, может быть, моя дорогая нянечка тебя послушается. Нельзя же все время при посторонних обещать дать мне по «попе», хотя я и «большеватенькая».

– Девочка, но ведь это все от любви к тебе и все наказания только на словах. Когда ты была маленькой и иногда непослушной, шлепнет няня, бывало, тебя и тут же поцелует. Ты для нее любимый ребенок до последнего ее вздоха.

– Понимаю. Все так. Но вот как-то забежал к нам Тадеуш. Я ему что-то не то, с ее точки зрения, сказала. А она мне: «Получишь по попе, хотя и большеватенькая». Тадеуш засмеялся:

– Что вы, бабушка, у нее попка не большеватенькая, а маленькая, я видел, мы вместе в бассейн ходим, клянусь.