Тебе посвящается

Бременер Макс Соломонович

...Это самое неприятное и пугающее – узнать, что та­ких чувств, как твои, быть не может. А ведь ты не приду­мал их. Ты же их испытал?.. Испытал или нет?

Виктор думает, сознавая, что, кажется, его о чем-то спрашивают, а он это пропускает мимо ушей. Потом он слышит, как Флора Александровна произносит настоя­тельно и раздельно:

– ...Во всяком случае, я требую, чтобы впредь ты, ес­ли будешь писать стихи, сначала показывал их мне, а потом уж читал в школе!

– А я, наверно, не буду больше писать.

Виктор говорит это не слишком-то всерьез. Но Флора Александровна

сейчас же отвечает серьезно: «Что ж, это, может, и лучше». И Виктор вздрагивает, точно ощутив внезапно резкий толчок отдачи: еще секунду назад играл человек пистолетом, и вот толчок – не пошутил, оказы­вается, выстрелил...

– Может, это и лучше, потому что...

Раньше чем Флора Александровна успевает докон­чить, Виктор вскакивает, выбегает в прихожую, распахи­вает дверь и уже на лестничной площадке налетает на Тушнова.

– Ты... что здесь?..

– Жду... – Васька растерян. – А ты?

– Ухожу! – И Виктор бежит вниз по лестнице.

– И я с тобой! – кричит ему вслед Тушнов, захлопы­вает дверь и бежит за ним.

Он нагоняет Виктора уже на улице. Виктор идет ку­да глаза глядят, но так быстро, словно торопится в опре­деленное место. На что-то он отвечает Тушнову – авто­матически и односложно, мгновенно забывая, что сказал, и его не покидает ощущение нелепости и в то же время реальности происходящего с ним. Как будто он смотрит фильм, с героем которого сроднился. И с этим героем в трудную минуту оказывается рядом мальчишка, который никогда раньше не был ему близок. И это кажется совер­шенно непредвиденным и не тем, чего он желал герою, но жизненным – более жизненным, чем все, что он мог предвидеть.

– Ты их все наизусть помнишь? – спрашивает Тушнов.

– Конечно, помню. – Виктор догадывается, что речь идет о стихах.

– Я десять раз читаю, пока запомню... – говорит Тушнов. Он делает короткую паузу. – Ребята из десятого говорили, твои стихи стоющие...

Виктор молчит.

– Тебе за них попало, да?

– Ты откуда знаешь?

– Слыхал.

– А... попало, да, – подтверждает Виктор.

– Не робей: ничего не будет, – говорит Тушнов обод­рительным и свойским тоном. – Меня вот директор ис­ключить совсем грозился, а потом ничего не было.

– За что же тебя?

– Да тут... – Махнув рукой, Тушнов медлит. – По морде одному дал...

– Алешке, что ли?

– Ему. – Тушнов смущен. – Слышь, Виктор, я ему не сильно дал... Стихи прочти, а? – предлагает он реши­тельно.

– Какие?

– Те, что на конкурсе читал.

– Тебе прочесть? – переспрашивает Виктор с откро­венным удивлением.

– А то кому же?

– Что ж...

Виктор ждет, пока мимо прогромыхает трамвай, по­том начинает читать – приглушенно и словно бы видя все время себя и Тушнова со стороны.

– Я б так не смог, – твердо и сокрушенно говорит Васька, дослушав до конца. – У тебя получается.

– Понятно было?

– Ясно – понятно. – Тушнов немного обижен. – «Мне без тебя так трудно жить...» А от нас, например, отец ушел, как я родился, сразу. Матери, когда из роддома выходила, дали мыла два куска: туалетного, хорошего, в обертке, она

говорила, и хозяйственного большой кусок. Она их берегла. Тогда всего не хватало. И вот приходит раз домой, захотела постирать – нету мыла. Она к отцу: «Ты взял?» Он говорит: «Я». Оказалось, он оба куска на базаре загнал. Деньги проел. Есть очень хотел: год не­урожайный был, голодно. Мать ему и сказала: «Ты еще пока ничего в дом не принес, а из дому тащишь. Пошел ты, говорит, не нужен мне такой». И погнала его из ком­наты: она тогда в вашем доме истопницей работала, комна­та ее была. Он и ушел...

– Вот как...

– А ты спрашиваешь: «Понятно?»

– Это просто у меня такая привычка.

– А...

Потом они прощаются, и Виктор медленно бредет домой. Он сознает, что Василий стихов не понял, но все-таки не остался к ним равнодушным. Откровенность его, конечно, была ответной, это главное...

Справа от Виктора идут парень и девушка. Она что-то говорит быстро и оживленно, а он слушает зачарован­но и отрешенно, как слушают только музыку, но не речи.

И Виктор думает о том, что, наверно, выглядел бы точно так же, если б шел рядом с Инной.

...На следующее утро к Громадам, едва Виктор встал, явился Старков. Он крепко взял Виктора за руку и мол­ча, ничего не объясняя, повел за собой. Они сбежали по лестнице, пошли быстрым шагом по улице, свернули на другую улицу, а Старков все шел, и Виктор решительно не понимал, куда он его ведет, к кому и зачем. Он думал только, что, наверно, где-нибудь их ждут ребята, кото­рым пришла в голову какая-то затея: может быть, поехать на пароходике по Москве-реке, может быть, махнуть в кино на утренний сеанс.

Но вдруг на малолюдном тротуаре, не у кино и не на набережной, Женька отпустил руку Виктора и повернул его за плечи к стене дома, возле которой никто не стоял; на ней висел только стенд с газетой.

– Ну? – спросил Виктор, недоумевая.

Старков с силой подтолкнул его к стенду, почти при­тиснув носом к стеклу.

И тут произошло чудо: Виктор увидел свои имя и фа­милию, напечатанные типографским шрифтом. Он почув­ствовал такое же изумление, как много лет назад в скве­рике, когда буквы, которые он уже знал порознь (отец вы­водил их палочкой на песке), внезапно сложились в слово. Секунду назад это был набор букв, и что-то произошло – и он пре­вратился в слово...

Под своими именем и фамилией Виктор про­чел свои стихи. Те са­мые, что вчера вечером слушал Тушнов, те, ко­торые обсуждали на конкурсе. Они показа­лись Виктору знакомы­ми и, странно, в чем-то иными, чем раньше, хо­тя были напечатаны слово в слово.

Постояв возле этого стенда, Виктор с Жень­кой побежали к киоску, догадавшись, что газету можно купить. Но комсомольская газета была уже распродана. Потом они шли по бульварам и, переходя от стенда к стенду, убеждались, что стихи Виктора есть повсюду, где висит комсомольская газета.