Тебе посвящается
Шрифт:
– Да. У нас это в любом деле, Петрова: «Кто хочет, тот добьется!» – ответил Михаил Матвеев. – Так мы все думаем и чувствуем... – добавил он и сейчас же с опаской покосился на Старкова.
Но Женька уже не следил за тем, кто что говорит. Ему было неинтересно. Он продолжал тут сидеть только из-за Виктора...
– А по-моему, если влюбленный не робеет, не сомневается, если он с самого начала бодр и уверен, значит, он самодовольный тип, и это просто противно! – Инна села, и Мигунов – Виктор расслышал – ей сказал: «Я робею...»
После этого, тяжело опираясь на стол, поднялся Глеб
– Позвольте в заключение мне...
И все обрадовались при словах «в заключение». Да, пора уже закругляться! Все как-то сразу ощутили усталость и безразличие к тому, что будет дальше, точно у каждого кончился вдруг внутри какой-то завод. Только Виктор и еще, вероятно, Люда Семенова напряженно внимали Глебу Анисимовичу. Но, не пропуская ни одного слова, Виктор уловил перемену общего настроения и мимолетно всей душой позавидовал тем, кто не зависит от произносимого сейчас приговора...
– Попробую резюмировать... м-м... подвести итог сказанному о стихах Семеновой и Громады. Стихи Семеновой, несомненно, современны, чувства... м-м... излившиеся в них, нам близки.
«Какие же там чувства? Набор слов», – подумал Виктор.
– Однако эти стихи еще несамостоятельны, несовершенны...
– Автор – только начинающий, – ввернул Матвеев с улыбкой.
– Несомненно, – согласился Глеб Анисимович. – Хотя... м-м... и в начале пути поэты обнаруживают порой большую, что ли, свежесть голоса.
«Вот именно. Он понимает, просто старается самолюбия не задеть...» – отметил про себя Виктор.
– Теперь относительно Громады. Тут говорили о настроениях неуверенности... м-м... тревоги в его лирическом стихотворении.
«И что же?..»
– М-да... В годы моей юности появлялось, знаете ли, много стихов, проникнутых мотивами безысходной тоски, глубочайшей разочарованности в жизни... Стихов, порой поистине прекрасных, столь мелодичных и... – Глеб Анисимович чуть покачал головой, будто в такт полузабытой, любимой музыке. – Сейчас таких нет!.. – вырвалось у него внезапно. И тотчас же он осекся и стал поспешно объяснять: – Потому что сейчас у нас иное время. У молодежи преобладают иные настроения – бодрости, жизнерадостности, уверенности, как мы знаем! Мы наблюдаем их повсюду с понятной гордостью и удовлетворением!
Глеб Анисимович сделал паузу, решая, довольно ли уже сказал, чтобы загладить свой промах. Но, судя по лицам ребят, никто из них, пожалуй, даже не понял, что он на минуту себя выдал. Никто не понял, что русская поэзия кончилась для него на декадентах, и все, что он читал позднее, никогда его не трогало. Это ни до кого не дошло, но душевное равновесие, утраченное минуту назад, почему-то возвращалось к нему не сразу... Он чувствовал потребность говорить еще и еще, словно все-таки нужно было рассеять то впечатление, которого, впрочем, ни у кого не возникло.
И Глеб Анисимович продолжал:
– Итак, о Громаде. Беда Громады в том, что он не выразил чувств сверстников, своего поколения. Об этом справедливо говорил тут товарищ... – Он кивнул на Михаила Матвеева.
Виктор встал, пошел к двери, отворил ее без скрипа и, выйдя в коридор, неслышно закрыл за собой. Ему хотелось исчезнуть незаметно, и, кажется, это удалось:
Здесь его нагнал Старков.
– Вить, дашь стихи списать? – спросил он как ни в чем не бывало. – Мне понравились. Дома буду для души читать. Про себя.
Виктор молчал.
– Ты что это?– спросил Старков по-иному, укоризненно и недоумевая. – «Убит поэт»?.. Ну, как не стыдно!
– Действительно, стыдно, – медленно произнес Виктор. – Написал какую-то дрянь, никому не нужную... Ну... – Он махнул рукой и потянул на себя тяжелую дверь, ведшую из вестибюля в тамбур и на улицу.
– Я же сказал: дай списать,– повторил серьезно Старков, удерживая его. – Значит, не дрянь. А отчего это стало дрянью? Оттого, что Мишка Матвеев толкнул речь?
– Не в одном Мишке дело...
– Инка тебя защищала.
– Она же говорила не о стихах... – Виктор опять попытался уйти.
Женька преградил ему путь.
– Не о стихах. Конечно. Ну и что же? Допустим, она говорила ерунду, но какую-то симпатичную, правда же? Девчата вообще чаще всего городят ерунду, – вопрос только в том какую. Людка Семенова несет противную ерунду, а Инка Петрова – милую. И очень хорошо, что ты заглядываешься на Инку!
– Ладно, – сказал Виктор, и у него мелькнула мысль о том, что в другое время эта тема его очень заинтересовала бы. – А чего ты меня не пускаешь?
– А для того, чтоб ты не убегал. Тебе надо, чтоб ребята решили, что ты сбежал?.. Нет? Тогда пусть видят, что ничего с тобой не сделалось, а просто надоело тебе на конкурсе, вот ты и ушел и стоишь – со мной болтаешь... Погоди, ты чего-то бледный немного... К чему здесь торчать, лучше во дворе мячом побросаемся.
Старков на минуту исчез – вероятно, чтобы взять у сторожихи хранящийся у нее мяч, – а Виктор вышел во двор. Как ни странно, его несколько успокоили Женькины слова «ты чего-то бледный немного». Он даже произнес про себя: «Только-то», – как будто до сих пор опасался, что у него по меньшей мере отросли ослиные уши или выпучились глаза.
Сознавая, что ужасающих перемен не произошло, Виктор с удовольствием вдыхал свежий влажный воздух. Асфальт посреди двора не только обнажился, но и успел уже высохнуть, пахли весенней сыростью газоны, освободившиеся от толщи снега, и только у ограды валялись грязноватые останки зимы – куски льда, смерзшегося с углем.
Едва Виктор с Женькой начали пасоваться посреди двора, ловко беря тяжеловатый мяч то с земли, то в прыжке, словно уговорились ни за что не ронять его, дверь школы отворилась, захлопнулась, еще раз отворилась и захлопнулась, и во двор выбежали те, кто был на конкурсе. По пути на улицу они проходили мимо Громады и Старкова. Следя за мячом, Виктор видел их только краем глаза, но он слышал голоса.