Тайна
Шрифт:
— Так Вы говорили правду? — переспросил он, словно не догадываясь, какие чувства бушевали во мне.
— Возможно, и так. Но это была только часть правды. Другая часть заключается в том, что Ваш брат кормил и одевал меня многие годы, платил за мое образование, предоставлял мне крышу над головой.
Он усмехнулся, взгляд смягчился.
— Вы правы. Я сам обязан ему теми же милостями. До его смерти Холл принадлежал ему. Я жил в его доме с семьей на деньги, которые он мне платил. Но смею заверить, его щедрость объяснялась не особой любовью, не даже милосердием. Ему удобно было,
— Тем более Вы не можете считать, что несете за меня ответственность, — сказав это, я почувствовала себя увереннее.
Он снова выразил досаду.
— Вам кажется, что Вы выиграли сражение, не так ли? Мне доставляет особое удовольствие разочаровать Вас. Возможно, формально у меня нет оснований считать Вас своей подопечной. Кроме того, я требую от Вас услуг, которые в этом случае Вы не обязаны бы были оказывать. Тем не менее я считаю, что обязан заботиться о Вас, так как в некотором роде Вы все же член семьи Вульфбернов.
Снова мною овладело желание протестовать, оттолкнуть его и бежать, я была просто в панике. Он отошел к камину, понимая мое состояние, и оттуда смотрел на меня, думая о чем-то своем, теребя кольцо на пальце. Наступила такая тишина, что, когда пробили часы, я вздрогнула.
Наконец он сказал:
— Если Вас больше устраивает считать себя наемной гувернанткой, Вам придется безоговорочно подчиняться моим распоряжениям — таково правило для всей прислуги в Холле. В любом случае Вы должны позволить портнихе снять с себя мерки и принять несколько приличных платьев.
— Вы вправе требовать подчинения Вашим приказам, но только если они не выходят за пределы моих служебных обязанностей, — возразила я, готовясь к новой атаке. — Вы не можете настаивать, чтобы я делала то, что поставит меня в ложное положение и вызовет пересуды в доме.
Он задумался, взвешивая реальность моих опасений. Взгляд его потеплел, стал почти знакомым по детским воспоминаниям. Я так волновалась, что мне не хватало воздуха, казалось, стены кабинета смыкаются и готовы меня раздавить.
Он пожал плечами: «Ни у кого не возникнет никаких вопросов, так как в доме Вы единственный человек, который не считает Вас моей воспитанницей».
С этими словами он отошел к окну, повернувшись ко мне спиной, затем сжал пальцы за спиной и покачался на пятках, очевидно, довольный, что дело решено. Его самоуверенность возмутила меня, прогнав ненужный страх перед этим человеком.
— Конечно, милорд, Вы можете оставаться при своем мнении. Как я понимаю, мне надлежит считать себя польщенной и благодарной, — сказала я, хотя, кроме неловкости, ничего не чувствовала. — Но только не думайте, что Ваша щедрость дает Вам право помыкать мной. Я этого не допущу. И также я не намерена терпеть превышение
Я поднялась, чтобы выйти. Он обернулся. Лицо его помрачнело, в глазах снова появилось затравленное выражение, словно в отчаянии он искал моей защиты. Это меня смягчило больше, чем все его претензии на величественность. Мне захотелось его утешить, но что-то останавливало и подсказывало, что он не нуждается ни в жалости, ни в утешении.
Голосом, дрожавшим, как струна, он попросил:
— Если Вы не хотите поступать по-моему, то, может быть, согласитесь на нижайшую просьбу? В этом проклятом Холле и так достаточно мрака, к тому же Кларисса устала от траурных платьев. Ваше упорство только будет ей постоянно напоминать о смерти матери. Если бы Вы питали искренние чувства к брату, я бы не настаивал. Но так как этого нет, то Вам не составит труда выглядеть немного приятнее. Дело ведь лишь в общепринятых нормах, но Вы сами дали мне понять, что они не столь много значат в данном случае.
Он добился своего, отказ был невозможен, да я и не пыталась больше протестовать.
— Почему Вы раньше этого не сказали? — спросила я. — Или считаете меня настолько бессердечной, что я не в состоянии понять чувства ребенка?
— Нет, этого я не считаю, — ответил он, вздохнув.
— Тогда зачем нужна была баталия, если достаточно было объяснить ситуацию. Не думаю, что исключительно для Вашего собственного развлечения. Насколько я понимаю, Вам эта перепалка доставила не больше удовольствия, чем мне.
— Мне не очень легко просить об одолжении, мисс Лейн.
— Даже если Вы просите не за себя лично?
— Даже в этом случае, — голос звучал так мягко, как я еще не слышала от него.
Мне захотелось его утешить, я сделала шаг в его сторону, но остановила себя.
— Это просто неразумная гордость, — сказала я скороговоркой, пытаясь скрыть смущение. — Бывают минуты, когда всем бывает нужна поддержка, когда мы зависим от других людей. Если мы не поможем друг другу, кто же нам поможет?
Он снова резко отвернулся к окну и тихо проговорил:
— Это не гордость.
— Тогда что же?
— Страх. Панический страх.
Я решила, что неправильно поняла. Мысль, что этот человек может чего-то бояться, была проста нелепа. Но он сказал именно так.
— Страх чего?
Последовала долгая пауза. Я уже решила, что ответа не последует, как вдруг он тихо сказал: «Последствий».
Ответ привел меня в полное замешательство. Мы уже перестали говорить о платьях и одолжениях, теперь речь шла о том, что было вне пределов моего понимания. Я не знала, что ответить.
После еще одной долгой паузы я сказала:
— Я Вас не совсем понимаю. Могу только заверить: если в какой-то степени в моих силах Вам помочь, я с радостью сделаю это.
Он мягко засмеялся. Не надо мной, а над своими мыслями. Затем отошел от окна и посмотрел на меня с глубокой печалью.
— Вы не представляете, какие трудности навлекаете на себя своим предложением.
— Трудности?
— Неважно. Только знайте, что, приняв платья в подарок, Вы меня очень обяжете. Хотя я не собирался делать этого признания.