Тайгастрой
Шрифт:
Наконец они легли в постель, но сон не шел. Журба лежал на спине и смотрел, задумавшись, в потолок. В номер принесли газету «Правда» за 5 февраля с речью товарища Сталина «О задачах хозяйственников». После каждой прочитанной фразы Гребенников отрывался, чтобы еще раз наглядно представить то, о чем говорил товарищ Сталин, точнее представить общее и свое собственное место в огромном созидательном процессе.
После речи Сталина он прочел остальные материалы газеты. На последней полосе внимание привлекла телеграмма берлинского корреспондента
«Берлин, 4 февраля. Национал-социалистские отряды и дружины охраны усиленно вооружаются и проводят регулярное военное обучение.
В Бранденбургском округе, в имении графа Шулленберга, на днях состоялся военный слет национал-социалистов. В районе Гляссюте состоялись военные маневры национал-социалистов.
В Брауншвейге министр внутренних дел национал-социалист Францен организует и вооружает «гражданские отряды» и фашистскую белую гвардию.
В Тюрингии министр внутренних дел национал-социалист Фрик назначает на должность начальника полиции национал-социалиста, получив на это благословение от министра внутренних дел Германии».
«Вот оно что! Уже действуют без масок, в открытую!.. — подумал Гребенников, вспоминая свои заграничные поездки. — На что они рассчитывают?»
Гребенников поднялся. Он ощутил тяжесть, как ощущает человек приближение грозы, тяжесть, нависшую над родиной, неотвратимость нападения капиталистического мира.
— Николай, ты не спишь? — обратился он к Журбе.
Ответа не последовало. Лицо у Николая было утомленное, бледное. Он спал.
Гребенников вышел в коридор.
Потолкавшись в коридоре, он снова вернулся в номер. В окна уже глядел день.
Гребенников еще раз мысленным взором увидел Сталина, увидел вдохновенное его лицо, всего его, каким был на конференции.
«Счастье... Какое счастье, что у нас Сталин!..» — подумал он, весь внутренне дрожа от нахлынувших чувств.
После отъезда Гребенникова на площадку Журба остался в Москве и занялся поручениями. Дела шли успешно. Его радушно встретили в ВСНХ.
Пришлось задержаться только в проектном отделе коксохимических заводов; здесь он ощутил холодок и насторожился. К проектам коксохима по-настоящему не приступили.
Журба стал добиваться свидания со знаменитостью, — профессор был занят на совещании. Пришлось втиснуться в мягкое кресло и терпеливо ожидать. Тем временем он набросал тексты разнообразных записок, требований и телеграмм.
Когда вышел покурить в коридор, увидел инженера Грибова, начальника «Рудметаллстроя». Тот выходил из приемной зама. Инженер также заметил Журбу, но почему-то с ним не поздоровался. Притворившись, будто что-то забыл, Грибов возвратился в приемную; видимо, он не хотел этой встречи. В это время Журбу позвали.
Знаменитость встретила Журбу посреди комнаты, в пальто и калошах. Так, посреди комнаты, велась недолгая беседа, — в позе,
— Ваши опасения, молодой человек, излишни. Все будет сделано в свое время. Необходимо произвести дополнительное исследование грунтов. Вероятно, приеду я. Согласитесь, — остановил он Журбу, видя, что тот собирается возражать, — согласитесь, нельзя проектировать завод, когда не знаешь, где и на чем он стоять будет.
— Мы потеряли счет всем исследованиям — основным и дополнительным. Доменный уже поднимается, а коксового завода нет в помине. Где логика? — сказал с возмущением Журба.
На дальнейшие разговоры знаменитость не пошла.
Журба решил задержаться в Москве еще на два-три дня, но дело довести до конца.
К себе в номер Николай пришел в сумерках. После утомительного хождения по этажам он с удовольствием принял ванну и лег отдохнуть. Он быстро уснул, забыв закрыть дверь на ключ.
Часа через три Журба почувствовал, что в номер вошли. Он продолжал спать и в то же время ощущал близость постороннего.
— Вы не сюда! — с усилием произнес он.
Сон прервался.
— Вы к кому?
Через стеклянный верх двери падал в комнату свет. Девушка стояла в полосе, освещенная сзади. Он узнал ее: переводчица Джонсона. «Что ей здесь надо?»
Журба насторожился.
— Я увидела вас в ВСНХ... Мистер Джонсон к вам больше не поедет... Мне захотелось повидать вас, — сказала Лена Шереметьева.
Не ожидая приглашения, она сняла шубку, шапочку, села на край постели.
— Но зажгите хоть свет! И, собственно говоря, чем могу быть вам полезен?
Он видел лицо, наклоненное вниз, сцепленные на коленке пальцы, тонкую фигурку, обтянутую дорогим платьем.
— Света не надо. Так лучше.
— Ничего не понимаю!
Журба продолжал внимательно рассматривать ее, не зная, как назвать чувства, которые она вызвала в нем.
— Все-таки, зажгите свет!
Лена расцепила пальцы и, жалко улыбнувшись, пошла к окну.
— Постойте там, я сейчас оденусь.
— Не надо. Я на минутку. И — уйду.
Он растянулся под одеялом.
— Мне скучно в жизни. Мне двадцать семь лет, а все называют меня девушкой. Мне скучно. Я хочу — сама не знаю чего. — Она усмехнулась. — Вы не похожи на других. И этого достаточно, чтобы меня потянуло к вам. Я пришла сама...
Напротив окна, на улице, засветился фонарь. Девушка прижалась к окну; она казалась черным силуэтом, наложенным на переплет оконной рамы.
— Я пришла сама... — повторила Лена фразу, которую, видимо, подготовила заранее.
— Да... Но я при чем?
Она молчала.
— Вот что, Лена, переводчицей быть вам не годится.
Силуэт зашевелился.
— В таких случаях, если только вы серьезно хотите чего-нибудь добиться в жизни, надо начинать с другого.
— С чего же?
— Переходить на производство. В цех! Это лучшее лекарство против скуки и прочих болезней духа!