Тайгастрой
Шрифт:
— Что такое?
Гребенников протянул телеграмму.
Серго прочел. Потом отошел к стене и стоял в тяжелом раздумье.
— Да... — сказал он. — У тебя есть еще что-либо в этом роде?
— Есть.
— С собой?
— Да.
— Оставь мне. И, сам понимаешь, насколько это щекотливо. Пока об этом ни слова. Этими делами занимаются... Будь внимателен и держи меня в курсе. Понял?
— Понял.
Серго снова заходил по комнате, лицо его потемнело, стало суровым, покрылось морщинами.
— Ты, конечно, понимаешь, что мы знаем больше, чем другие. И это не только потому, что есть государственные тайны, которые не всем можно
Григорий Константинович на несколько секунд остановился.
— Да! Кризис обострил до крайности отношения и внутри капиталистических стран; буржуазия устанавливает фашистскую диктатуру, провоцирует новые войны за новый передел мира. Мы имеем данные подозревать по крайней мере два очага будущей войны: японский и германский. Япония готовится к захвату Манчжурии и Северного Китая. Германия рвет остатки версальских пут. В борьбе против нас германские империалисты находят поддержку у бывших своих военных противников. В Германию идет бурный прилив капиталовложений, который ведет к такому же бурному росту военной промышленности, к укреплению военного потенциала. И в основном — это американские капиталовложения. Слышишь? Американские!
Ни одно слово не проходило мимо Гребенникова. Все, о чем говорил Серго, было чрезвычайно важно и многое объясняло из того, что было на площадке. Обо всем этом Гребенников уже думал не раз, но Серго как-то особенно ясно обрисовал обстановку. Теперь требовалось только сделать конкретные выводы.
— Германскую тяжелую промышленность, — продолжал Серго, — активно финансируют Дюпоны, Морганы, Рокфеллеры. Американский химический концерн «Дюпон де Немур» и британский химический трест «Империал Кемикл Индастрис» находятся в теснейшей связи с германским химическим концерном «И. Г. Фарбениндустри». Мировые рынки производства и сбыта взрывчатых веществ находятся таким образом в одних руках. Реконструируется при помощи американского капитала германский стальной трест «Ферейнигте Штальверке». В недрах генеральных штабов западных стран вынашиваются планы интервенций. Отсюда тебе понятна и та активность, которая началась среди наших оппозиционеров. Но — надо хранить спокойствие и мужество. Повторяю: этими делами занимаются. Нас врасплох не застанут. Будьте и вы там, на стройке, внимательны. Только без паники! Имейте мужество, твердость и будьте предельно бдительны. Вот что могу тебе сказать, друг мой. Ну, на этом расстанемся. Поддерживай со мной самую тесную связь.
Уехал Гребенников через три дня, полный сил, как никогда. Готовясь к новому подъему, нужно было еще более повысить политическую работу, освободиться от вражьего помета, еще лучше присмотреться к людям. Орджоникидзе утвердил все, что взял на себя в тяжелые месяцы строительства Гребенников, отпустил добавочные средства, материалы, людей. С весны можно было начать генеральное наступление.
И
В начале февраля 1931 года Гребенников и Журба получили вызов в Москву на конференцию хозяйственников. Она состоялась 4 февраля и оставила неизгладимый след в жизни советского государства.
На конференции выступил товарищ Сталин.
— Каким предвидением будущего и какой верой в народную мощь следовало обладать, чтобы так обнаженно, так прямо поставить вопрос о судьбах великого государства! — сказал Гребенников после окончания конференции.
Ночь напролет они просидели в гостинице, делясь друг с другом сокровенными мыслями. И оба видели перед собой Сталина, слышали его голос, восстанавливали его речь.
«Задержать темпы — значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Старую Россию непрерывно били за отсталость. Мы отстали от передовых стран на пятьдесят — сто лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут. У нас есть все, нехватает только умения использовать возможности!»
— Как мудро! С какой прямотой поставлен вопрос: хотим ли мы жить свободными людьми или готовы пойти в рабство? Либо — либо. Третьего выхода нет! — взволнованно сказал Журба.
На несколько минут они умолкли, каждый про себя продолжая додумывать то, что было сказано.
— Помнишь, сказал товарищ Сталин? Наша сила в народной, советской власти, в советском государственном строе, в нашем народе, в несметных природных богатствах. У нас есть все. Надо лишь поднять это богатство. Освоить. Поставить на службу человеку. Большевики должны овладеть техникой... Правильно! Точно! И как, в сущности, просто. А ведь только товарищ Сталин смог все это выразить, — сказал Гребенников.
Был третий год пятилетки. Третий решающий.
И они видели свою страну, поднятую могучей рукой гения, видели в родах, тяжелых и в то же время необыкновенно прекрасных.
И снова им показалось, что даже такое гигантское строительство, как Тайгастрой, составляло песчинку во всем том, что создавалось на площадке Советского Союза, и что только Сталин мог увидеть всю строительную площадку страны в делом, увидеть и определить место нашей отчизны на карте мира, провидеть ее путь к коммунизму.
Было тесно в гостинице, на улице. В то же время эти первые после конференции часы хотелось побыть одному, может быть, с самым близким другом, чтобы еще раз продумать все сказанное вождем, еще раз представить величие плана и будущее своей родины.
«Если бы каждый, отрешившись от обыденщины, побыл сейчас наедине со своей совестью, отчетливо увидел все, о чем говорил товарищ Сталин, много трудностей осталось бы позади, — думал Гребенников. — Надо сделать так, чтобы каждому стало ясно, о чем говорил вождь и что значит железное, логическое: «либо — либо...» Чтобы мы поняли, всем своим существом поняли, какое великое, почетное дело возложено на нас историей, возложено предшествующими поколениями, какая лежит ответственность».