Тайгастрой
Шрифт:
После завтрака в гостиничном ресторане Гребенников шел по улицам, испытывая ту особую радость, которую так остро знают советские люди. Радость заключалась в том, что он видел, как расцветала Москва, как росла, хорошела, перестраиваясь, реконструируясь, как преображался ее облик, как входило в нее новое, рожденное Октябрем, неповторимое и немыслимое ни при каком другом строе.
Он шел по улицам с чувством человека, знающего, что какая-то частица и его жизни была отдана этому преображению великого города, что и он, если не прямо, так косвенно, участвовал во всех стройках всего Союза, нес за них ответственность и, значит, мог отнести за свой счет и успехи.
Мечта
Сейчас он встретится с Серго. Целая полоса жизни была связана у Гребенникова с Орджоникидзе — с этим замечательным человеком, большим его другом. После ухода из Одессы еще в девятьсот пятом Гребенников работал в подполье в Баку, Питере, Москве, Варшаве, пока не выследили. Судили. Сидел в Бутырках. Потом этапом пригнали в деревушку Потоскуй, Пинчугской волости, Енисейской губернии. Везли небольшую группу в лодках по Ангаре. Это было в июле девятьсот девятого.
Домик в деревушке Потоскуй, встреча с Серго, приговоренным к вечной ссылке в Сибирь, общение с политическими ссыльными, жившими в соседних деревушках Погорюй и Покукуй, — каторжные имена носили даже поселки! — письма, споры при коптящей лампе, дерзкий побег Серго в лодке по бурной, злой Ангаре...
Он вошел на Красную площадь.
Морозное утро опушило карнизы мавзолея. На зубцах кремлевской стены лежал снег. Голубым светом сияли ели.
Сняв шапку, несколько минут стоял в благоговейной душевной тишине.
Потом захватил со столбика горсть снега и нес его на рукавице, любуясь игрой света в кристалликах.
Гребенников вошел в комендатуру ВСНХ. При нем внесли пачку свежих газет. Он попросил «Правду». И первое, что увидел, — это заголовок через полосу:
Д е л о п р о м п а р т и и!
В один миг прочел сообщение прокуратуры, первые следственные материалы.
«Так вот оно что! Бесконечные экспертизы! Путаница! Палки в каждом колесе! — подумал со злостью и ненавистью. — Попались, голубчики! Интересно, однако, как поведут себя правые и «левые» капитулянты? Не связали ли они себя и с «промпартийцами»?»
Он вошел в кабинет, когда Орджоникидзе кого-то пробирал.
Гребенников попятился было назад, но Григорий Константинович кивком головы пригласил зайти и указал на кресло возле своего стола.
— Ты мне на промпартию не ссылайся! Что натворили эти мерзавцы, мне хорошо известно без тебя. Лучше скажи, кто вам там поотвинчивал головы и приставил черт знает что? Полгода люди барахтаются, как курица в пыли перед дождем. Суета. Бестолковщина. Беспечность. А теперь ссылаетесь на промпартию.
Резко жестикулируя, Серго ходил по ковровой дорожке, между дверью и письменным столом. В красном, потном человеке, которого пробирал Орджоникидзе, Гребенников узнал директора одного крупного новостроящегося завода.
— Нет, ты пойми, — обратился Серго к Гребенникову, — я был у них полгода назад и был на днях. Ничего не сделали. Была бестолковщина. Осталась бестолковщина. И грязи у них столько, что ног не вытащишь. А рядом стоят чистенькие мусорные ящики! Где грязь, дорогой товарищ, там нет порядка, нет дисциплины, не может быть настоящей работы. Пойми, товарищ, что мы люди практические. Если партия решила затратить миллионы на строительство вашего завода, значит партия знает, что должен дать стране ваш завод. И вы должны это хорошо понимать. Пятилетняя программа колхозного строительства выполнена за два года. Товарная продукция колхозов выросла более чем в сорок раз! Вдумайтесь в это! Советская власть опирается уже не
Орджоникидзе подошел вплотную к директору завода.
— Вы не должны рассматривать свой завод как свой завод только. Ваш завод — один из рычагов политики, один из рычагов управления экономикой страны. Через ваш и другие заводы осуществляется политика советской власти. Дело ответственное. Вот почему нужно, чтобы вы хорошо работали.
Серго задумался.
— У вас есть хорошие люди. Ударник Малышев, например. Чем плох? А слесарь Евдокимов? Я видел, как работала молодежная бригада монтажников Зеленюка. Вот люди! Они хотят победить трудности. И победят! Я был у них, Гребенников, на субботнике. Дух захватывает от радости. Разве в буржуазной стране рабочие пошли бы на субботник после трудового дня? А у нас идут, потому что народ строит социализм, народ хочет жить по-человечески и знает, каким путем можно к этому притти. И у каждого советского человека живет в сердце высокая мечта. Без мечты нет советского человека!
Григорий Константинович провел рукой по красивому своему лбу, поправил «чумацкие» усы, навернув их на палец.
Хотя Орджоникидзе «распекал» директора машиностроительного завода, Гребенников также вскоре покраснел... Те же грехи находил он и у себя, на Тайгастрое... И почти все, что относилось к директору, он мог отнести в известной степени и к себе...
— Вы поймите, товарищи, — Серго обратился к обоим, — Бухарин со своей «школой» считает, что нынешние темпы развития промышленности непосильны для страны. Он говорит, что надо равняться на узкие места. Нехватает рабочей силы — равняйся на эту нехватку! Нехватает стройматериалов — равняйся на эту нехватку! Но нам думается, что с таким «равнением на-пра-а-во!» далеко не уйдешь!
Гребенников и директор завода улыбнулись.
— У вас обоих нехватает ни стройматериалов, ни механизмов, ни квалифицированной рабочей силы, Нехватает всего этого и на других стройках. А мы считаем, что надо поднатужиться. Один наш рабочий должен заменить троих. Один инженер — пятерых. Если мы выполним пятилетку в четыре года, то совсем другие перспективы откроются перед нами. Надо, товарищи, подхлестывать себя и других. Время не ждет. Правые с Рыковым требуют двухлетки, разбитые, но недобитые троцкисты требуют снять лозунг «Пятилетка в четыре года»! Можем ли мы пойти на это? Нет. Не можем. Если мы пойдем по этому пути, нас, захлестнет отсталость. А отсталых били и бить будут! Так постоянно говорит нам, хозяйственникам, товарищ Сталин. Товарищ Сталин очень обеспокоен положением в машиностроительной и металлургической промышленности. Очень обеспокоен.
Серго остановился против карты Советского Союза и несколько минут рассматривал ее.
— Так вот, — обратился он к директору завода, — ты можешь ехать домой. Часть материалов тебе дадим. Выделим людей. Но, имей в виду, будем требовать работы. И на вредительство промпартии мне больше не ссылайтесь!
Директор ушел. Серго налил четверть стакана боржома. Воду тотчас прокололи бисерные пузырьки, приятно защелкав по тонкому стеклу стакана.
— Хорошо, что приехал, — сказал Серго садясь. — Скажу откровенно: понадеялся я на вас да на своих аппаратчиков — и за это расплачиваюсь. На вот прочти.