Танец теней
Шрифт:
А всего несколько минут назад, сидя за кухонным столом и поглощая превосходную стряпню Дульси, она впервые за много месяцев почувствовала себя в безопасности. Даже каморка в гостинице «Пух и перья» была для нее чем-то вроде промежуточной станции, где можно было остановиться и ненадолго перевести дух.
Но здесь Джульетта почему-то чувствовала себя иначе. Она чувствовала себя дома, хотя все тут было чужим и незнакомым.
Саттерз-Хед представлял собой просторный сельский дом, построенный на клочке земли, одним концом упиравшемся в море. Старый дом отчаянно нуждался в ремонте, но его поддерживала в образцовом порядке
Подобные традиции казались Джульетте весьма трогательными, хотя сама она очень дорожила своей свободой и мечтала вновь обрести ее, чтобы вернуться на берега Эгейского моря или Нила, вновь путешествовать по экзотическим неисследованным местам. Но в то же время иногда ей хотелось почувствовать себя в безопасности, ощутить, что на свете есть место, где она может чувствовать себя дома. Приятно было бы знать, что рядом люди, которые тебе не безразличны.
Тут Джульетта вспомнила, что на свете есть человек, которому она принадлежит. Марк-Давид Лемур. И при воспоминании о нем на нее, как всегда, нахлынула волна отвращения. Как раз в этот момент в кухню вошел Филипп Рэмси, что было само по себе удивительно.
Хозяева не приходят обычно на кухню в поисках слуг — они посылают за ними. А впрочем, Рэмси во многом отличался от большинства мужчин, которых приходилось встречать Джульетте. В нем был какой-то неуловимый шарм и в то же время независимость, свобода от условностей. Джульетте почему-то казалось, что Филипп Рэмси чувствовал бы себя как дома и при дворе в Сент-Джеймсе, и на конюшне. И, несмотря на свое настороженное отношение, Джульетта уважала в нем эту черту.
— Дульси сказала, что ты собираешься уничтожить все наши запасы и пустить нас по миру, — как всегда с иронией произнес мистер Рэмси, подвигая себе стул и садясь напротив Джульетты.
Девушка вдруг вспомнила, что в присутствии хозяина почтительному слуге полагалось бы вскочить на ноги. Но было уже поздно, поэтому она осталась сидеть, сжимая в руке кружку с самым вкусным кофе, который ей доводилось пробовать за пределами Италии.
— Я отработаю свое содержание, — пробормотала она.
— Не стоит оправдываться, молодой человек. — В глазах Рэмси застыла привычная ироническая усмешка. — Думаю, мы как-нибудь сможем прокормить тебя. Вопрос только в том, что нам с тобой делать.
— Я неплохо ухаживаю за лошадьми… — начала Джульетта, но Рэмси ее перебил:
— Ханниган все равно делает это лучше.
— Я могу носить дрова, воду, делать любую черную работу. Я очень сильный!
Рэмси скептически окинул взглядом худощавую фигуру нового работника.
— Да тебя, пожалуй, опрокинет легкий морской ветерок.
— Так зачем же вы привезли меня сюда, если думаете, что я не гожусь для работы? — требовательно спросила Джульетта. Страх придавал ей смелости.
— А вдруг меня интересует в тебе то же, что и Пинворта? — с издевкой произнес Рэмси.
На какой-то момент Джульетта почти поверила ему. Было что-то такое в его взгляде, когда он смотрел на Джульетту… что-то, чего она не могла
— Нет, — твердо сказала она. — Вы совсем не такой.
— Может быть, и нет, — милостиво согласился Рэмси. — Может быть, я просто хотел спасти тебя от подобной участи.
Неожиданно он взял Джульетту за руку и стал внимательно изучать ее узкую ладонь. От легкого поглаживания его сильных пальцев все тело девушки вдруг охватила дрожь. Джульетта резко вскочила и вырвала руку. Подальше от этого опасного человека!
— Я ведь уже говорил вам, что способен сам о себе позаботиться, — надменно произнесла она. — Мне не нужна ничья жалость. И ничья милостыня. В конце концов, отсюда не так далеко до города, и, даже если Мабре не возьмет меня обратно, я найду другую работу.
Она уже почти дошла до двери, когда почувствовала, как сильные руки обхватили ее за талию. Филипп развернул Джульетту лицом к себе, прижимая спиной к оштукатуренной стене. Руки его были сильными, словно из стали, так что у нее не было ни малейшего шанса ускользнуть.
— Мне вовсе так не кажется, юный Джулиан, — пробормотал он, щекоча губами ухо девушки. — Ты никуда не пойдешь — по крайней мере, пока. Ты способен позаботиться о себе не больше, чем только что родившийся котенок. И не надо защищаться — здесь тебя никто не обидит.
— Никто не обидит? — приглушенным голосом повторила Джульетта. — А что же, по-вашему, вы сейчас делаете?
— Но разве я причиняю тебе боль?
Джульетта вдруг поняла, что этот странный, невозможный мужчина говорит правду. Она была стеснена в движениях, чувствовала себя абсолютно беспомощной, но привычная боль, засевшая тупой иглой под сердцем, вдруг словно испарилась куда-то.
Филипп вдруг отпустил ее и сделал шаг назад. Джульетта подняла глаза, надеясь прочитать хоть что-то в его взгляде. Но глаза Филиппа были такими же холодными и загадочными, как всегда.
— Чего же вы хотите от меня? — спросила Джульетта хриплым от волнения голосом.
Филипп вдруг снова протянул к ней руку. Джульетта невольно отшатнулась, страшась его прикосновения, и он тут же опустил руку.
— Самое неприятное во всей истории, юный Джулиан, то, что я и сам не имею об этом ни малейшего понятия, — пробормотал Филипп Рэмси себе под нос. — Но как только что-нибудь придет мне в голову, я непременно дам тебе знать.
Посмотрев в лицо возвышавшегося над ней мужчины, Джульетта снова поежилась. Она поняла вдруг, что по какой-то странной причине вовсе не хочет знать ответа на собственный вопрос. Оставалось только надеяться, что к тому времени, когда мистер Рэмси примет какое-то решение, она будет уже далеко.
4
Стоял погожий солнечный день — один из тех по-настоящему красивых дней, которые все же случаются иногда на побережье Англии. Даже Фелан Ромни, при всей своей нелюбви к родной Англии, казавшейся ему скучной и провинциальной, вынужден был это признать. В такой вот солнечный день, когда с моря дул теплый соленый ветерок, он мог представить себе, что находится где-то в Италии, Египте, Греции или любой другой стране, где нет такого количества ненужных условностей и бесконечных обязанностей, ограничивающих свободу. По крайней мере, они не существуют для человека, отказавшегося от этого раз и навсегда.