Танец страсти

Поплавская Полина

…Когда глубокой ночью Малин, с трудом переставлявшая ноги от усталости, была наконец возвращена домой, то впервые после гибели родителей проспала всю ночь без снов и кошмаров.

Она проспала бы и дольше, но с утра Кристин снова настойчиво звонила и стучала в дверь, и все повторилось… И повторялось до тех пор, пока через несколько дней Малин вдруг не прорвало. В Национальном музее, стоя у абстрактной скульптуры, похожей на скелет с разорванной грудной клеткой, она заговорила о том, как это несправедливо, что родители погибли, и о том, что совсем не думала о них и так легкомысленно радовалась своему одиночеству… Захлебываясь торопливой речью и не замечая хлынувших

слез, она вцепилась в руку Кристин…

К тому времени они были знакомы три года и успели сойтись очень близко, хотя, казалось бы, кроме танцев между ними не было ничего общего. Девушки отличались друг от друга всем: темпераментом, вкусами в одежде, взглядами на молодых людей. Но после первого же разговора у обеих появилось ощущение, что они знают друг друга очень давно, а понимают — с полуслова.

Кристин ждала своего преподавателя классики и от нечего делать стала рассказывать какую-то смешную историю, приключившуюся с ней недавно на сцене. Малин уже не помнила, что это был за случай, помнила только, что хохотала до слез. А потом Кристин познакомила ее со своей подругой Ингрид…

Кристин отошла к стойке за новой порцией эспрессо, а когда вернулась, Малин спросила:

— Куда пропала Ингрид?

— Застряла на месяц в Упсале. — Но потом, чуть поморщившись, Кристин многозначительно посмотрела на Малин и добавила: — Какая-то амурная история.

“Амурные истории” Ингрид всегда интересовали Малин, потому что были так не похожи на ее собственные. Малин хорошо помнила одну из них.

Ей тогда было тринадцать, а старшим подругам — по шестнадцать. После летних каникул за Ингрид в студию стал приезжать на шикарном “вольво” полноватый мужчина лет сорока — по представлениям Малин, совсем старик. Однажды, не выдержав, она поинтересовалась: “Он что, твой родственник?” — “Нет, любовник”, — равнодушно ответила ее ясноокая подруга. — “Тебе нравятся толстые мужчины?” — Малин была почти в ужасе. — “Нет, но мне с ним весело…” Вот тогда-то Малин и поняла, что она еще маленькая и ничего не понимает в отношениях между мужчинами и женщинами.

А вот с Кристин разницы в возрасте она почти не ощущала. Только однажды это оказалось очень существенным, вскоре после того случая в Национальном музее. Благодаря тому, что Кристин уже была совершеннолетней, она смогла наняться сиделкой к Малин, убедив ее родственников-опекунов, что так будет лучше. Тогда же она уговорила их позволить девушке переселиться в освободившуюся на последнем этаже маленькую квартирку-студию. А после того, как помогла ей перебраться туда, выполнила свою угрозу насчет образования, заставив Малин поступить в колледж.

А теперь, добившись согласия Малин принять участие в конкурсе в качестве постановщика, Кристин взяла на себя едва ли не самое сложное: ведь нужно было еще уговорить артистов, которых Малин хотела занять в своем будущем спектакле, до поры до времени ничего не рассказывать никому из посторонних… Обработка велась по телефону — Кристин не особенно любила бывать “на своей бывшей работе”, как она называла теперь театр.

С мужчинами было проще: Курт, Андрес и Макс согласились потому, что часто обсуждали с Малин прежние театральные постановки и во многом с нею соглашались. Харальд был давно и безнадежно влюблен в Кристин, так что она могла убедить его в чем угодно. С Олафом и Флорианом пришлось повозиться подольше — тут в конечном счете подействовали амбиции начинающих танцовщиков. А вот девушки… Пластичная и всегда молчаливая

Ханна согласилась сразу, но Малин с трудом представляла себе, как будет работать с ней — Ханна все делала по-своему, с нею часто не мог справиться даже Бьорн. Жизнерадостная Майя души не чаяла в Малин, но панически боялась Бьорна и директора труппы. Узнав, что репетировать придется в тайне от других, она чуть было не отказалась. Стина — самая молоденькая в театре, но очень техничная танцовщица — была рада принять участие в любой авантюре, но подруги боялись, что она обязательно кому-нибудь проболтается.

На первую репетицию Малин отправлялась окрыленной: нашлись люди, которые хотели с нею работать, значит, они верили, что она способна сделать что-то интересное. А она уж постарается не разочаровать их! Но сложности только начинались… После того как участвующие в затее увидели друг друга и вдоволь отсмеялись — потому что, оказывается, близкие друзья Харальд и Курт ни слова не сказали друг другу, а Стина уже проболталась Ханне, — повисла долгая пауза, во время которой все выжидательно уставились на Малин. А она в панике искала слова, чтобы передать верившим в нее людям то, что видела и представляла сама…

Будущий спектакль должен был называться “Мед поэзии”. Услышав это, Майя захихикала, но, взглянув на нервное лицо Малин, тут же осеклась. Малин взволнованно описывала декорации, свет, то беззвучие, которым должно сопровождаться действие… Лица слушателей напряглись, и она поняла, что говорит слишком непонятно — ведь они не могли видеть то, что так явственно стояло перед ее собственными глазами! И тогда, постояв минуту в нерешительности, она сказала:

— Для начала я просто покажу несколько партий.

Она вышла на середину зала, и страх, почти парализовавший ее в начале репетиции, исчез, словно его никогда и не было. Так всегда было перед началом танца. Сначала — этот страх, затем — ни с чем не сравнимое освобождение. Это похоже на полет во сне. Но во сне она никогда не летала и поэтому ощущала, что такое полет, только вот в такие минуты.

Она, как и обещала, станцевала несколько партий, иногда — “вполноги”, иногда — увлекаясь и отдаваясь танцевальной стихии целиком. В паузах между отдельными кусками она сначала пыталась как-то комментировать показанное, но потом решила, что эти объяснения только мешают.

— Вот так, — сказала она, дотанцевав и удивленно отмечая, что дыхание почти не сбилось, хотя, кажется, танцевала она долго.

Никто не шевельнулся и не произнес ни звука.

Страх моментально вновь сжал ее сердце. Неужели она провалилась со своими идеями, и сейчас они просто засмеют ее?! Она медленно, очень медленно подняла голову.

Лица вокруг поразили ее отсутствием всякого выражения. Нет, это не было скукой или безразличием. Но… Она не узнавала знакомых лиц. Что-то странное, незнакомое таилось в этих почти застывших взглядах.

Малин привыкла к разным реакциям на свои сценические опыты. За время работы в театре она притерпелась и к молчаливым насмешкам, и к нескрываемой зависти, и к равнодушию. Актеры, когда дело касается творчества коллег, жестоки, как дети. Но почему они так смотрят на нее сейчас? Наверное, так смотрят на людей не вполне нормальных.

Малин села на пол и поняла, что сейчас заплачет.

Тишину нарушил Олаф.

— Я читал в одной книжке, что Баланчин мог танцевать без перерыва около сорока минут, — взволнованно сказал он. — Так сказать, в творческом экстазе… Но, честно говоря, я думал, что это легенда. А в твоем спектакле предусмотрены какие-нибудь перерывы для отдыха?