Танец с саблями
Шрифт:
Рассказал — в красках, но придерживаясь, принципа разумной достаточности.
— А ты-то как? Ни слуху, ни духу… — кое-что о Френкеле Владимир Александрович, конечно, слышал, но в данной ситуации предпочтительнее было изобразить полную неинформированность. — Расскажи!
Зачастую по тому, о чем врет или просто умалчивает собеседник, намного проще докопаться до реального положения вещей.
Человек напротив со вкусом, не торопясь, отломил себе кусок черного, горького шоколада. Поднял рюмку, поморщился:
— Странное дело.
— Тебя что… ты уволился? — натурально изобразил неведение Виноградов.
— Уволили.
— Из-за этой истории?
— Нет! Позже… — Френкель опрокинул в рот коньяк и секунду посидел с закрытыми глазами. Потом продолжил:
— Понимаешь, я ведь такой был правильный мент… А тут, помогая тебе, все законы нарушил. Стал, понимаешь, пособником иностранной спецслужбы…Но в то же время, что это за законы дерьмовые!
Он усмехнулся:
— Не очень оригинально, да? Проблема выбора — или закон, или справедливость… А я ведь ещё пытался какое-то время так работать, чтобы и то, и другое! «Глухари» поднимал, докопался до самых верхов — даже на нашего президента материалы полезли. И в итоге? С начальством только переругался, да врагов нажил кучу. Пока шеф не умер — боялись тронуть. А потом он прямо в кабинете, от инфаркта…
— Это я слышал. Земля ему пухом! — Виноградов представил себе легендарного начальника республиканской транспортной «уголовки», так до самой смерти принципиально и не надевшего нововведенную форму со львами и серебряными погончиками. Его, говорят, и похоронили в милицейском полковничьем кителе при советских ещё орденах…
Выпили. Собеседник продолжил:
— Тут ведь ещё какое дело? Понравилось мне! Понравилось, что козлы из больших кабинетов остались дерьмо хлебать. Ты Линдера этого увез у них из-под носа — а они остались…
— С твоей помощью!
— Вот именно… Значит, подумал я, все эти крысы канцелярские, все бездельники и хапуги только считают себя хозяевами жизни? А если надо — то все будет так, как решаем мы!
— Тогда ты решил вести свою сольную партию? — в голосе Виноградова не было ни иронии, ни издевки.
И человек напротив это почувствовал:
— При погонах я многое мог! Мог и делал — не для денег, а из элементарного чувства обиды. Жаль, недолго… Они меня очень скоро выгнали.
— И куда ты подался?
— Да всякое было…
Собеседник выдержал паузу, и Владимир Александрович понял, что ответа не последует. Во всяком случае, не сейчас.
— А теперь чем занимаешься?
— Коньяк с тобой пью, Саныч.
Это граничило с хамством, но Виноградов даже не успел подготовить достойный ответ — Василий отставил рюмку и придвинувшись близко-близко спросил:
— Ты счастлив?
— В каком смысле?
— У тебя завидное положение? Друзья? Жена, дети?
— Ты ещё про зарплату спроси. И про машину с дачей! — Владимир Александрович
— Хорошо… Считай, что спросил.
Виноградов почему-то не обиделся:
— Ну, мне уже под сорок… Было время понять, что счастье не в том, чтобы иметь все. А в том, чтобы хватало того, что имеешь.
— Это не ново. Нечто подобное я уже слышал.
— Пожалуй! В русском языке всего несколько букв и довольно ограниченный запас слов… Многие до меня переставляли их, как хотели — и запас неиспользованных комбинаций со временем истощился.
— Не злись. Я понял. Знаешь, поколение наше — это поколение системы. Мы все жили в ней: офицеры, пионеры, члены Союза писателей… Кто бы ты ни был — ты в первую очередь всего лишь составная часть чего-то целого и огромного.
— Ну, сейчас другое время. Нет?
— Ерунда! Все осталось по-прежнему. Государство, организованная преступность, церковь… Все это, в сущности, однородные системы — отличия только в деталях.
— Это ты, пожалуй, загнул! — беседа уходила куда-то в область высоких материй, а тут Владимир Александрович не был силен. — Тем более, что все равно — раз уж так сложилось…
— Система слаба. — Неожиданно твердо отчеканил Френкель. — Любая система слаба… и уязвима. Ее очень легко вывести из равновесия.
— И ты именно этим теперь занимаешься… — стремясь перевести все в шутку подмигнул майор.
— Не я — мы!
— Вы? — честно говоря, слолвоблудие утомило. Тем более, что в логике собеседника зиял приметный провал. — Если больше одного элемента — это ведь тоже система?
— Нет. Мы — не система… Мы — просто сообщество, вольное сообщество одиночек. Как у Киплинга, знаешь?
— Закон стаи… — внимательно посмотрев в глаза человеку напротив, он вдруг сообразил, что если у них там все такие, как Френкель, то это более чем серьезно.
Один сибиряк написал про волков, что — да, они опасны. Храбрые, сильные, злые… Но в генах каждого серого хищника таится древний, родовой страх перед человеком — странно пахнущим существом с непонятными обитателю леса повадками и множеством грохочущих смертоносных приспособлений.
А вот собаки! Не те, конечно, что верно служат за миску похлебки и теплую конуру, а другие, сорвавшиеся с цепи — то ли от голода, то ли от сытости, то ли от вечной тоски по свободе… Волки их ненавидят, и рвут, раздирают в кровавые клочья.
Однако, случается, отступник выживает в стае — если только клыки его остры, и когти не знают пощады. И тогда рано или поздно он становится вожаком… Гончие, натасканные на природную дичь, дипломированные сторожевые псы, — эти «друзья человека» великолепно знают повадки своих бывших повелителей, все их слабости и недостатки.
Собаки понимают, чего следует опасаться — и привычной оградой из красных флажков их не испугаешь… Знания, полученные от недавнего хозяина, обращаются теперь против него.