Тамариск Роу
Шрифт:
Августин отходит на несколько футов от круга мужчин, чтобы его отличительные цвета ещё ярче выделялись на фоне окружающих. Он ждёт того внезапного озарения, которое подскажет всаднику даже в двух фарлонгах от конного поста, что его конь идёт так хорошо по сравнению с другими, что сегодня его день. Он звенит монетами в кармане и мечтает, чтобы сын попросил у него ещё солодового молока или большую плитку шоколада, чтобы он мог высыпать пригоршню монет мальчику на ладонь и отправить его через дорогу, чтобы он всё потратил, а потом вернулся домой без гроша в кармане и ждал внезапного поворота событий, который принесёт ему все заслуженные деньги. Огромный хаос слов, мыслей, тайных намерений и безмолвных молитв, разливающийся по белоснежному кладбищу церкви Святого Бонифация, – это всего лишь дюжина или около того цветных узоров, вновь посланных их владельцами в последней попытке обрести гармонию, и малейшее движение вперёд или назад этого едва заметного узора – лишь результат слабого дрожания одной из длинных тонких нитей, ведущих от каждого человека, каждого кладбища и каждой ипподрома к Богу. Длинные вожжи натягиваются вокруг католических скакунов и тянут за собой их самые сокровенные мысли и надежды. Августин ждёт своей очереди, чтобы снова присоединиться к их разговору. Он сдерживает себя от того, чтобы бить себя кулаками в грудь, всё ещё сияющую от причастия Святому Имени, и кричать, чтобы они пропустили его, ведь у него в кармане осталось всего несколько шиллингов на пять дней, но он так твёрдо убеждён, что все пачки банкнот в их карманах – лишь куски
Августин рассказывает, почему Барретты несчастны
По дороге домой из церкви Клемент спрашивает отца, что случилось с мистером Барреттом. Августин объясняет, что все мужчины на кладбище — добросовестные католики. Некоторые из них тратят деньги на грязные дела.
Привычка курить, и, возможно, один или двое из них слишком уж любят пиво, но все они хорошие мужья и отцы, хотя Пэт Тухи, конечно же, холостяк, и ни один из них не сквернословит и никогда не будет замешан в чём-то хоть немного нечистом. Для мальчика большая честь, что ему позволяют тусоваться с мужчинами, пока они разговаривают, и он никогда не должен никому рассказывать о том, о чём они говорят. Бедный мистер Барретт родился и вырос католиком, как и все они, учился в школе монахинь, но отрёкся от своей религии и попал в дурную компанию в молодости и по глупости, и, что хуже всего, женился вне церкви, что на самом деле не является браком, как Климент должен был знать из уроков христианского вероучения, потому что, что бы ни говорил человек и как бы он ни старался обмануть себя, Бога не обманешь, и он всё равно останется католиком навеки. Конечно, миссис Барретт неплохая женщина, и их бедные дети каждый день ходят в школу «Шепердс-Риф» и не знают, что делать дальше, но это не их вина, и Клемент не должен ни слова сказать маленькому Кельвину Барретту, который, вероятно, по-своему такой же хороший мальчик, как и сам Клемент. Но мистер Барретт — необузданный парень, страдающий от азартных игр так же, как некоторые страдают от ужасных болезней, и ничего не может с собой поделать.
Он каждую субботу уезжает в Мельбурн, оставляя жену и детей, иногда даже без денег на уборку, и совершенно забывает о них, весь день бегая по букмекерской конторе, а вечером отправляясь на скачки. Если в понедельник вечером состоится собачья встреча, он, скорее всего, останется в Мельбурне и на неё. Никто не знает, как он держится за работу или платит за квартиру. Он играет на повышенных ставках и время от времени получает крупный куш, но никогда не удерживается в лидерах надолго. Он — худший из игроков, который гонится за проигрышами и не может пропустить ни одного забега, не сделав на него ставки. Всякий раз, когда Августин видит его на ипподроме, он старается не попадаться ему на глаза, и Клемент не должен ничего говорить о скачках перед маленьким Кельвином Барреттом.
Клемент посещает Тамариск Роу в воскресенье
До раннего воскресного дня, после того как он причастился, Клемент осторожно движется среди дорог и ферм на своем заднем дворе, все время осознавая драгоценную белизну яйцевидной формы
душа, которая плавает внутри него, в пространстве между его желудком и сердцем.
Он носит в кармане рубашки несколько карточек из своей коллекции святых образов. Когда никто не видит, он благоговейно целует изображение на лицевой стороне карточки, подносит её наискось к солнечному свету, чтобы увидеть тусклый блеск кругов золотой пыли вокруг голов святых, затем переворачивает карточку и шепчет вслух благочестивое восклицание – евхаристическое сердце. «Господи, помилуй нас» , – написано на обороте. Он кладёт открытку обратно в карман, крепко прижимает её к сердцу и стоит, ожидая, пока трёхсотдневное снисхождение, заслуженное им этой маленькой молитвой, опускается вниз в миллионогранном облаке драгоценной пыли и запечатлевается в податливой поверхности его души в форме ободка лепестка или прожилки листа, ещё наполовину сформировавшегося на внешнем крае арабески, завершение которой, возможно, займёт ещё годы. По недостойным улицам его города мальчик несёт маленького Иисуса, одетого в пышные шёлковые рукава и украшенную драгоценными камнями рубашку Пражского Богомладенца. Климент знает, что великие святые древних времен запирались от всех видов газонов, птиц, цветного стекла и дорогих тканей и молились в одиночестве в своих комнатах с таким пылом, что задолго до смерти они видели внутри себя далекие сверкающие пейзажи, чьи манящие дорожки вели через рощи расплавленной зелени к переливающимся цветам дворов, где человеку больше никогда не придется искать те формы и цвета, которые он когда-то видел с противоположных концов города, где он родился, но так и не смог обнаружить, хотя годами ходил вверх и вниз по его длинным пешеходным тропам. Самое большее, на что может надеяться такой мальчик, как Клемент Киллетон, просыпаясь каждое утро в доме, двери которого так плохо прилегают, что северный ветер приносит крупицы пыли, и это все, что он видит в городах, через которые ему придется пройти в путешествии в поисках городов, где Бог когда-то являлся своему святому народу, и чьи оштукатуренные стены так стерты, что сквозь них торчат пряди желтых волос, и это все, что он когда-либо видит у девушки, которую он хотел бы взять с собой, отправляясь в землю Божью, — это то, что он сможет продолжать спокойно жить в городе, желтоватая почва и сероватые семена трав липнут к его коже и одежде, пока он повторяет молитвы, наполненные индульгенциями из неисчерпаемой сокровищницы благодати Церкви, и ходит к причастию каждое воскресенье, чтобы добавить еще несколько опаловых крупинок к узорам, медленно формирующимся в его душе. Но среди высоких, неровных сорняков на заднем дворе он продолжает спотыкаться на знакомых дорогах, которые он годами прокладывал собственными руками, чтобы привести владельцев скаковых лошадей обратно в тенистые края.
Дома, где их жёны ждут долгими жаркими днями, сбрасывая с себя одежду одну за другой по мере того, как жара становится сильнее, и сделать долгим и изнурительным путешествие одного мужчины, владельца лошади по кличке Тамариск Роу, обратно в имение, где его жена так часто ждала его в годы их брака, но так и не услышала поздно вечером, что их лошадь выиграла приз, которого, как они знают, он заслуживает. Легкий серый налёт грязи оседает на душе Клемента. Сотни мельчайших трещин между сколами и осколками полудрагоценных камней, узоры которых он пока может лишь догадываться, медленно забиваются тёмной отвратительной смазкой. На бескрайних просторах нежной белой ткани, которая когда-нибудь, возможно, будет инкрустирована блестящими осколками святого причастия, мерцающими блёстками месс и светящимися крошками снисходительных молитв, образуя узор, более сложный, чем любой далекий образ всадников в шелковых куртках в какой-то невероятной гонке тысячи плотно сбитых лошадей, которая покажет долгую, неспешную историю борьбы юноши за то, чтобы стать добрым католиком и в конце концов спасти свою душу, пятна и пятна болезненно-коричневого и тёмно-серого цветов поднимаются и разрастаются, словно мокнущие язвы. Климент медленно пробирается сквозь высокие заросли алтея, следуя запутанной сети дорог, по которым владелец скаковой лошади должен следовать домой после очередной неудачной скачки, где его утешает только обнажённое тело жены. Мальчик стоит и ждёт, пока владелец ведёт лошадь от платформы к деннику, а он тщательно отмеряет ей вечерний корм. Похожий на пену слой стирает последние детали узора, который мог бы формироваться весь день в душе мальчика, если бы только он не вспомнил того мужчину и его жену, которые никогда не теряли надежды, что в одно жаркое воскресенье они смогут сидеть вместе, напоминая
Поле выстраивается в очередь для гонки за Золотой кубок
Есть город, изолированный равнинами, где в один из дней каждого лета каждый мужчина, женщина и ребенок, каждый священник, каждый брат и монахиня находят выгодную позицию на длинном склоне, покрытом вытоптанной травой, рядом с прямой ипподрома, где будут проходить скачки «Золотой кубок». Каждый, кто наблюдает за длинной вереницей лошадей, выходящих из седловины или проносящихся мимо...
На пути к стартовому барьеру где-то рядом с ним находится как минимум один билет для ставок. Некоторые лишь мельком смотрят на пастельное небо утром великого дня и испытывают лишь мимолетный приступ волнения при мысли о том, что день будет жарким и безоблачным. Эти люди ждут, пока не прибудут на ипподром, чтобы выбрать лошадь и поставить небольшую сумму, которую могут позволить себе проиграть. Другие всё утро смотрят на небо и испытывают острое удовольствие от мысли о предстоящем долгом, жарком дне. Эти люди неделями пытаются решить, какую лошадь они наконец-то назовут своей на несколько минут главной скачки и какими деньгами они осмелятся рискнуть в надежде выиграть то, чего так долго желали. Другие, владельцы и тренеры лошадей, участвующих в Золотом кубке, по утрам, пока большинство горожан думали не о скачках, испытывали чередующиеся волны восторга и страха, спокойно перемещаясь по конюшням, поя или расчесывая лошадей, или грузя их в грузовики или платформы. Они вспоминают успехи и неудачи своей жизни, словно мельком видя, как лошади мчатся мимо стройных призовых мест в маленьких городках, где ипподромы – это всё, что они когда-либо видели. Лошади, которых эти люди видели на Золотом кубке, – их собственные, те самые, которых они тащили домой через мили незнакомой страны и приводили обратно в свои конюшни поздно ночью после скачек, где одним толчком ноги им не удалось заработать своим знакомым сотни фунтов на ставках и пари. Ставки, которые эти люди делают на своих лошадей на Золотом кубке, гораздо больше, чем у тех, кто приходит посмотреть – не потому, что владельцы и тренеры богаче других, а потому, что многие из них зависят от скачек как источника дохода и должны ставить все деньги, которые могут себе позволить, всякий раз, когда у одной из их лошадей появляется шанс на победу. Задолго до полудня горожане начинают прибывать на их ипподром. Проводятся скачки поменьше. Солнце пригревает всё сильнее. С многолюдного холма у прямой город выглядит всего лишь несколькими башнями и крышами среди запутанных рядов деревьев. В самый жаркий час дня на трассе появляется первый участник Золотого кубка, и тысячи людей, стоя спиной к городу, смотрят в свои гоночные журналы, чтобы проверить цвета и номера участников. Когда голос комментатора объявляет имя каждого скакуна, его друзья и болельщики отрываются от страницы и видят шёлковую куртку всадника, выделяющуюся на фоне травы, заполняющей внутреннюю часть трассы. Звучание каждого имени и величавое прохождение каждой куртки точно подобранного цвета мимо трибуны.
Напомните толпе, что этот день, которого они так долго ждали, – не обычный праздник, а торжественное событие, ведь, несмотря на все амбициозные заявления о звучных именах и привлекающих внимание цветах, лишь одна лошадь прославится на долгие годы, в то время как поклонники тех, кто оказался в нескольких ярдах от победы, будут обсуждать между собой в эти годы какой-нибудь пустяк – лошадь, сдвинувшая с места на несколько ярдов перед поворотом, или лошадь, изменившая шаг на прямой, или всадник, потерявший равновесие у столба, – которые обрекли их помнить лишь о победе, которая почти была их. Номер один – Монастырский сад, пурпурная тень, уединение зелени, белый солнечный свет, для сада, который, как подозревает Клемент Киллетон, находится сразу за высокой кирпичной стеной его школьного двора – сада, где священники молятся и медитируют под листвой даже в самые жаркие дни. Номер два – Пражский младенец, манящий атлас и обнимающая золотая парча, для образа младенца Иисуса, который Климент пытается запечатлеть в памяти после святого причастия. Номер три Таинства Розария, ослепительно голубые глубины, заключающие в себе неуловимые точки или звезды из драгоценных камней, для бусин, которые Клемент бережно перебирает кончиками пальцев, размышляя о радостях, печали и величии Богоматери. Номер четыре Серебряная рябина, пленка полупрозрачного дождливого цвета на чистой зелени страны, гораздо более древней, чем Австралия, для лошади, о которой Августин Киллетон все еще мечтает владеть. Номер пять Затерянный ручеек, полоска золотисто-коричневого цвета, сохраняющаяся сквозь серо-зеленый цвет отдаленных зарослей, для ручья, который мог бы привести Клемента к тайнам Бассета, если бы он только мог следовать за ним через запутанный лабиринт переулков, где он видит только его проблески.
Номер шесть , «Заяц в холмах», цвет лужаек, усеянных цветами в долинах, где птицы и животные почти ручные, для страны Маленького Джеки Зайца – страны, куда никогда не ступала нога ни одного австралийского мальчика. Номер семь, « Проход Северных Ветров» , оранжево-красный цвет, который лучше всего рассматривать под определенным углом и которому постоянно угрожает бурный желтый, истинная протяженность которого может быть гораздо больше, чем цвет, которому он противостоит, для миль равнин к северу от Бассета, которые когда-то пересек Августин Киллетон и которые, как считает Клемент, тянутся непрерывно до самого сердца Австралии. Номер восемь, Трансильвания, серый или цвет бледной кожи со швами или прожилками цвета драгоценного камня из далекой страны, для бесконечного путешествия цыган из Египта через мрачные долины Европы к травянистым проселочным дорогам северной Виктории и еще дальше к местам, которые могли открыть только они, потому что все австралийцы считали своим
Страна была тщательно исследована. Номер девять. Пойманная щитоносная птица, цвет которой варьируется от зелёного до пурпурного, обрамлённая золотым или бронзовым кантом. Среди всех редких и великолепных птиц Австралии, которых Клемент Киллетон знает только по книгам и, возможно, никогда не увидит, разве что в каком-нибудь огромном вольере, скопированном с австралийского ландшафта. Номер десять. Холмы Айдахо, золотистый или темно-желтый, цвета бесконечных далей, окаймленный едва заметной полоской или намёком на лиловый или бледно-голубой, для самого желанного вида Америки – мерцающих предгорий, куда стремятся все певцы и кинозвёзды из сельской местности. Номер одиннадцать, « Вуали листвы», поразительный узор из чёрного, серебряного и золотого, нанесённый на тёмно-зелёный, для проблесков роскошных гостиных за сверкающими окнами, увенчанными кустарниками – всё, что Клемент видел в домах богатых людей Мельбурна, работающих профессиональными торговцами, иллюстраторами журналов или киномеханиками в кинотеатрах. Номер двенадцать Весна, вся бирюзовая, павлинье-синяя или аметистовая, для неба над горами утром того дня, когда мужчина приближается к концу своего долгого пути обратно к женщине, которую он любил с тех пор, как впервые заглянул к ней на задний двор школьником, и гадает, сжалится ли она над ним после всех пройденных миль. Номер тринадцать Логово лис, преобладание черного или темно-коричневого с лишь намеком на тлеющий цвет, словно вспышка какого-то редкого сокровища или глаз дикого динго в недоступной пещере, для всех тайн, которые Тереза Риордан и девушки Бассета никогда не раскроют. Номер четырнадцать Гордый жеребец, яркий алый, извращенно противопоставленный роскошному фиолетовому цвету, для тайного возбуждения, которым наслаждался Клемент, когда уговаривал Кельвина Барретта вести себя как дикий жеребец, и для тайны того, чем семья Барретт занимается в своем доме жаркими днями.
Номер пятнадцать, Тамариск Роу, зеленый оттенка, никогда не виданного в Австралии, оранжевый среди бесцветных равнин и розовый среди обнаженной кожи, в надежде обнаружить что-то редкое и вечное, что поддерживает мужчину и его жену в центре того, что кажется не более чем упрямыми равнинами, где они проводят долгие, ничем не примечательные годы в ожидании дня, когда они и весь наблюдающий за ними город увидят в последних шагах забега, ради чего все это было.
Клемент слышит, что Барретты ходят голыми