Талисман
Шрифт:
— Только с твоей помощью.
Смоки влепил ей пощёчину, которая вовсе не напоминала знак проявления любви, и блондинка отлетела к стене. Джек вздрогнул и вспомнил звук хлыста Осмонда.
— Настоящий мужчина, — пробормотала Лори… В глазах её стояли слезы, но в них также читалось удовлетворение: все обстояло так, как и должно было быть.
Беспокойство Джека усиливалось. Оно почти переросло в страх.
— Не переживай, малыш, — Лори отвернулась к окну. — С тобой все будет в порядке.
— Не малыш, а Джек, — поправил её Смоки. Он вернулся на то место, где ещё
Она сняла с окна табличку о найме на работу и спрятала её за шкаф, потом подмигнула Джеку.
Зазвонил телефон.
Все трое разом взглянули на него. Джеку показалось, что время остановилось. Он хорошо успел рассмотреть, что Лори бледна — поэтому следы от пощёчины были особенно заметны. Он видел выражение жестокости на лице Смоки Апдайка; вены на его руках вздулись. Он прочёл табличку возле телефона: ПОЖАЛУЙСТА, ОГРАНИЧЬТЕ ВАШИ РАЗГОВОРЫ ТРЕМЯ МИНУТАМИ!
Телефон все звонил и звонил в тишине.
Внезапно Джек с испугом подумал: «Это ко мне. Большое расстояние… большое. БОЛЬШОЕ расстояние.»
— Ответь же, Лори, — велел Апдайк. — Ты что, окаменела?
Лори подошла к телефону.
— «Оутлийская пробка», — дрожащим голосом произнесла она, потом вслушалась. — Алло? Алло?.. Ой, сорвалось.
Она повесила трубку.
— Ерунда. Это дети. Иногда они так развлекаются. Какие бутерброды ты предпочитаешь, малыш?
— Джек! — рявкнул Апдайк.
— Хорошо, хорошо, Джек. Так какие же бутерброды ты предпочитаешь, Джек?
Джек ответил. Блюдо с бутербродами немедленно появилось перед ним. Мальчик принялся за еду, запивая её стаканом молока. Насторожённость была побеждена чувством голода. «Дети, — сказала она. Дети».
Он ещё долго с удивлением поглядывал на телефон.
В четыре часа дверь заведения распахнулась. Вошло несколько мужчин в рабочей одежде. Лори заняла своё место за стойкой. Кое-кто из вошедших поздоровался со Смоки. Большинство из них хотело выпить пива. Двое или трое заказали коктейль «Русский черт». Один из них — Джек был уверен, что это член «Клуба плохой погоды», — подошёл к музыкальному автомату и стал выбирать пластинку. Смоки велел мальчику включить автомат, потом взять швабру и вымыть пол на танцевальной площадке. Мыть нужно было до блеска.
— Работу можно будет считать сделанной, когда с пола на тебя будет смотреть твоё отражение, — добавил Смоки.
Так началась его служба в «Оутлийской пробке».
«Мы заняты в основном по четыре-пять часов».
Мальчик не мог с уверенностью сказать, обманул ли его Смоки. Когда Джек отодвинул от себя пустую тарелку, в кабачке было пусто. Но к шести часам число посетителей перевалило за пятьдесят, и официантка — её звали Глория — сбивалась с ног, помогая Лори разносить галлоны вина, цистерны пива, чёртову пропасть коктейлей.
Джек подавал ящик за ящиком бутылочное пиво. Руки его тряслись, голова раскалывалась.
Между походами в кладовую и выполнением приказа «выкати бочонок, Джек» (эту фразу он уже мог предугадать заранее) он мыл танцевальную площадку и эстраду,
— Иди сюда, Джек, — сказал он. — Иди и убери осколки.
Через четверть часа Смоки послал мальчика убирать туалет. Мужчина средних лет с причёской в стиле Джо Пайна стоял возле одного из писсуаров, держась левой рукой за стену и покачиваясь. Ему под ноги текла обильная струя мочи, образовав лужу.
— Вытри это, парень, — прохрипел мужчина, направляясь нетвёрдой походкой к выходу и хлопая Джека по плечу. — Я старался изо всех сил, верно?
Джек дождался, пока дверь закроется, и его тут же стошнило.
Внезапно перед глазами мальчика возникло лицо матери, более красивое, чем в любом из фильмов, где она играла. Её глаза были большими, тёмными и виноватыми. Джек увидел, что она находится одна в их номере в Альгамбре; в пепельнице дымилась забытая сигарета. Она плакала. Плакала о нем. Сердце Джека учащённо забилось; ему показалось, что он умрёт сейчас от любви и острого желания оказаться рядом с ней — в прошлой жизни, где нет туннелей, нет женщин, которым нравятся пощёчины, нет мужчин, пускающих лужу мочи себе под ноги. Он хотел быть с матерью, и ненавидел Смотрителя Территорий, виновника всех его злоключений.
Сознание Джека было заполнено простым детским желанием:
«Боже, пожалуйста, я хочу к маме, я хочу к своей МАМЕ…»
Джек задрожал; ноги стали ватными. Он подумал: «Каждый способен понять, что ребёнок хочет домой — кроме тебя, Смотритель!» В эту минуту его не беспокоило то, что мать может умереть. Он был сейчас просто мальчиком Джеком, в котором кричал инстинкт самосохранения; как в зайце, белке, олене. Он не думал в эту минуту о том, что она может умереть от рака лёгких; он был готов на все, лишь бы только мама обняла и поцеловала его на ночь, запретив брать «чёртов транзистор» в постель и читать до полуночи при свете фонарика.
Он с усилием выпрямился, стараясь прийти в себя. Он совершил ошибку, большую ошибку, да, но он не собирается отступать. Территории были реальностью, так что, по-видимому, Талисман тоже был реальностью. Он не имеет права ускорять кончину матери собственной нерешительностью.
Джек смочил тряпку в горячей воде и принялся мыть пол в туалете.
Когда он вышел оттуда, была половина одиннадцатого, и зал в «Пробке» начал пустеть: Оутли был рабочим городком, и в будние дни завсегдатаи кабачка отправлялись спать пораньше.
— Ты бледный, как смерть, Джек, — сказала Лори. — С тобой все в порядке?
— Можно мне выпить имбиря? — спросил он.
Она протянула ему стакан и, домывая пол в зале, Джек опустошил его. В четверть двенадцатого Смоки в очередной раз послал мальчика в кладовую «выкатить бочку».
Джек с большим усилием выполнил это распоряжение. В четверть первого Смоки стал торопить засидевшихся посетителей. Лори выключила музыкальный автомат, не обращая внимания на слабые протесты. Официантка Глория вымыла руки, одёрнула свитер, розовый, как жевательная резинка, — и ушла. Смоки принялся гасить свет и выставил последних четырех или пятерых гуляк за дверь.