Талант марионетки
Шрифт:
От этого прикосновения ее память озарилась вспышкой – руки, грудь, бедра Этьена в схватке с ее собственным телом, его тяжесть и острый мужской запах. Жюли пригладила волосы, надеясь, что ее прическа не слишком напоминает гнездо. Вот бы принять душ! Жаль, что переодеться все равно не во что. Передернув плечом, она вышла из спальни. Комнаты наполнял затхлый воздух непроветренного помещения, и Жюли поспешно толкнула входную дверь.
Суббота настигла ее на вечеринке в незнакомом клубе, куда они всей компанией решили отправиться посреди ночи: Аделин вдруг заявила, что ей все надоело. К тому времени они
Красные стены и черная мебель этого заведения смотрелись крайне авангардно, и после двух танцев и трех коктейлей вдохновленной Жюли вздумалось во что бы то ни стало немедленно пройти с Себастьеном все совместные сцены из «Короля Лира». Она утащила его в гардеробную под лестницей, и он подыгрывал ей, пока она не выдохлась и не уселась прямо на черный гладкий пол. Здешний официант оказался знакомым Себастьена: он принес им аргентинского вина и сам уселся рядом, чтобы его продегустировать. Загадочным образом через каких-нибудь полчаса гардеробная переполнилась веселой толпой, создавшей собственную импровизированную вечеринку, и Жюли внезапно решила вернуться туда, где играла музыка и можно было потанцевать.
– Это не игрушки, ты не понимаешь, – погрозила пальчиком сидящая на высоком табурете Дениз. На коленях у нее сидела тряпичная куколка с глазами-пуговками. – Это магия, самая настоящая, называется вуду! Разве не слышал?
Филипп покивал, лениво перебирая взглядом танцующих рядом девушек.
– Может, я когда-нибудь тоже смастерю куколку своего квартирного хозяина и воткну в нее пару иголок. Такой противный старикашка, – пояснил он.
– Я люблю магию, – заплетающимся языком пробормотала Дениз. Она склонила голову на сложенные руки и распласталась по барной стойке.
– Ерунда, – мелодично отозвалась Аделин, которая потягивала из бокала нечто пугающе зеленое. – Я предпочитаю более реальные встречи с потусторонним. И я устраиваю сеанс в следующую пятницу. Приглашаю всех!
– Она любительница спиритизма, – пояснил Филипп в ответ на удивленный взгляд Жюли и увлек ее танцевать.
На другой день, когда ее начало подташнивать от сладковатого кальянного дыма, Жюли засобиралась домой – она остро нуждалась в свежей одежде и хорошей порции сна, как бы ни соблазнительна была перспектива снова погрузиться с головой в безудержное веселье и дурман квартиры Этьена. Репетиции и прогоны стали рутиной и слились в серую ленту будней, но здесь шла совсем другая, настоящая жизнь. Под каблуком что-то хрустнуло, и Жюли чертыхнулась: туфелька оказалась поцарапанной стеклом от разбитого бокала, который накануне ненароком смахнули на пол во время танцев. В арабском зале на краешке тахты спала, свернувшись клубочком, Николь. Странно – ведь после вчерашней вечеринки она ушла с приятелем Себастьена. Или это было позавчера? На полированном столике среди груды вещей Жюли едва отыскала свое пальто.
– Не улетай, радость моя! – Вслед за ней на лестничную площадку вышел Эрик.
Девушка рассмеялась, нашаривая в сумочке сигарету, и отрицательно покачала головой. Она уже бог знает сколько дней не была дома. Ей претило предстоящее позднее возвращение, но Жюли не могла припомнить, когда в последний раз просыпалась в теткиной
Она притянула обратно Эрика, который развернулся было, чтобы вернуться в квартиру, но лишь для того, чтобы напоследок прикурить от его сигареты и чмокнуть в щеку.
Жюли стояла перед домом номер сорок четыре по Лафайет и крутила в руках ключи. Брелок позвякивал, ударяясь о металл, – единственный звук в ночной тишине. Меньше всего на свете ей хотелось возвращаться в то место, что называлось ее домом, и спать на продавленной раскладушке. Там она буквально задыхалась, но больше ей некуда было идти. Как бы ни была прекрасна квартира Этьена, там она всего лишь гостья, милостью хозяина допущенная в закрытое общество. Жюли толкнула тяжелую дверь и вместе с тонкой полоской слабого уличного света проникла внутрь, в широкий холл с каменным полом, где, многократно приумножаясь, эхом разносились ее шаги. Консьержка бросила на нее недовольный взгляд и хмыкнула что-то про себя, Жюли решительно направилась наверх.
Дверь распахнулась перед актрисой как раз в тот момент, когда та пыталась вставить ключ в замочную скважину, и чуть не сшибла девушку с ног. Она пошатнулась и ухватилась за медную дверную ручку.
– Все-таки явилась! – раздался голос Женевьев, а затем возникла и она сама – в ночной рубашке и халате, с покрасневшими глазами и сурово сведенными бровями.
Жюли попыталась отстранить ее и пройти мимо, но тетка стояла твердо и непреклонно, как Бастилия. Она цепко схватила Жюли за рукав пальто и повернула к себе.
– Да от тебя же алкоголем разит! – воскликнула она в таком праведном гневе, будто бы сама не пила коньяк или кальвадос со своими подругами по средам и пятницам.
– Брось, Женевьев, я просто устала. – Девушка отстранила тетку и наконец переступила порог квартиры. На нее обрушился тяжелый аромат увядающих цветов в вазе на комоде, резкая смесь пустырника и валерианы в теткином стакане и душная затхлость, пропитавшая квартиру насквозь.
– Устала, как же! Да ты на ногах еле держишься, – голос Женевьев дрожал не то от слез, не то от злости.
Жюли не хотелось ничего отвечать. Скинув пальто и шляпу на кресло, она прошла в спальню, на ходу пытаясь нащупать включатель. Дверь позади нее с громким стуком ударилась о косяк, и в висках зазвенели противные колокольчики. – Ты знаешь, который час?
Жюли знала, что до утра осталось совсем мало времени и что она вновь не выспится и завтра будет клевать носом у Дежардена, а еще – что здесь ужасно душно. Она хотела бы раскрыть окна нараспашку, но Женевьев не допускала ни малейшего сквозняка, и застоявшийся воздух перемещался по спальне неделями, месяцами, годами…
– Нечего тут свои вещи разбрасывать! – Не дождавшись от Жюли никакой реакции, тетя подобрала ее небрежно оставленное пальто и швырнула ей на кровать. – Что ты себе позволяешь в моем доме? Это тебе не бордель! Знаю я, где ты все ночи шляешься…
– Ты ничего не знаешь, – бросила Жюли через плечо.
– Театр, как же! – Женевьев все больше заводилась и начинала выплевывать неделями копившийся яд. Раньше она закрывала глаза на тихие шаги после полуночи, недовольно хмурилась, застав Жюли поутру в вечернем наряде и с несвежим макияжем, воротила нос от стойкого запаха табака и необузданного веселья, поселившегося в ее квартире, но сейчас больше не могла держать в себе терзавшие ее чувства. – Посмотри на себя, на кого ты похожа!