Талант марионетки
Шрифт:
На палубе рядом с Корделией стоял король. У него было лицо Марка, но он был ее настоящим отцом, Лиром. Ведь у Марка не было таких глубоких морщин, бороздящих лицо, кожа не была такой по-старчески сухой и тонкой, а глаза – светлыми и водянистыми. Нежность к отцу охватила Корделию. Она бережно взяла его морщинистую руку в свою, стремясь защитить от предательства и от недобрых замыслов сестер. Те остались стоять на берегу, отдаляясь с каждым футом, пока их лица не стали величиной с булавочную головку, а потом и вовсе затерялись в сияющей лазури, а граница между небом и водой стерлась.
Расчерченное
Ощущение эйфории, с которым она проснулась, заставляло ее перепрыгивать через выщербленные булыжники, а губы беззвучно шептали текст «Короля Лира», как молитву. На углу она столкнулась с прохожим и только лучезарно улыбнулась ему.
На противоположной стороне площади манил афишами театр. Жюли бросилась через дорогу и даже не успела испугаться, когда над ухом оглушительно заверещал звонок трамвая. В этот же миг кто-то схватил ее за руку и резко дернул, так что она отпрыгнула назад.
Мимо пронесся желтый бок громыхающей махины, и девушка испуганно выдохнула.
– Возможно, им стоит ограничить движение трамваев по этой улице, – она обернулась и только сейчас заметила молодого человека, который продолжал сжимать рукав ее пальто. – Ради спасения некоторых рассеянных девушек.
– Может быть, – выпалила Жюли, не без удивления рассматривая молодого человека, почти ее ровесника на вид. Он улыбался, в его внимательных серых глазах плясали искорки. Открытое лицо располагало к себе, а во взгляде светился искренний интерес. – В любом случае спасибо, что не дал мне погибнуть, мм…
– Франсуа, – представился он.
– Жюли. – Она поправила выбившийся из-под шляпки локон и невольно улыбнулась в ответ на его взгляд, одновременно заинтересованный и веселый, как будто его что-то в ней забавляло.
– Ты ведь идешь в театр? – Он показал в сторону дверей, и девушка кивнула. – Я провожу тебя – мало ли что еще может случиться по дороге.
– Я могла бы дойти сама, – пожала плечиком Жюли, но все же положила руку на предложенный локоть.
– Дело в том, что нам вообще-то по пути, – юноша доверительно склонился к ней, и на нее пахнуло «Голуаз» и еще чем-то свежим, немного волнующим.
– Неужели? – Жюли искоса взглянула на него и поймала себя на мысли, что этот незнакомец нравится ей все больше.
– Я журналист из «Ле Миракль», и вдобавок (так уж случилось) – частый гость в вашем чудесном театре, – он усмехнулся.
– Да что ты? Теперь я вспоминаю, что слышала что-то о вашей газете. Это не ты брал интервью у нашей Аделин? Она как-то упоминала об этом.
– Я должен быть польщен! Но и я о тебе слышал. Жюли Дигэ – новая Корделия.
– Всего лишь замена, – Жюли порозовела.
– Уверен, достойная, – он распахнул перед ней дверь служебного входа и последовал за девушкой по коридору. – К тому же я видел тебя не только в театре.
– Где же еще? – Она на ходу кинула взгляд через
– К примеру, в «Хромой лягушке». Занятное местечко, правда?
– Спорить не буду, – она усмехнулась.
– А вот ты меня вряд ли замечала, не отрицай!
– Ну вот, теперь я чувствую себя виноватой, – Жюли закусила губу и бросила на него смеющийся взгляд, – могу ли я исправить свой промах?
– Это очень легко. Ты же не откажешься выпить со мной чашечку кофе? Скажем, сегодня, как только освободишься.
– Разве я могу отказать? Я же теперь жизнью тебе обязана! – Она остановилась и обернулась к журналисту, склонив голову к плечу. – Это наша гримерная, – пояснила она, кивнув на дверь. – Я должна бежать на репетицию. Мсье Дежарден очень суров к опоздавшим!
– Надеюсь, не слишком, – он подмигнул. – Так что, во сколько мне тебя ждать?
– Обычно у нас перерыв в два, – Жюли помахала ему на прощание и толкнула дверь.
– До встречи! – произнес он, но девушка уже исчезла.
Один за другим гасли огни, и скоро остался только свет уличного фонаря, узкой полоской проникающий в зал для репетиций меж плотных штор. Листок в руке стал бесполезен, Жюли положила его на стул и поспешила к двери. Темный коридор принял ее в свои объятия. Театр засыпал, и актриса страшилась нарушить тонкую грань между бодрствованием и сладкой дремотой, которая охватывала его от подвалов до верхних ярусов над сценой. Каждый звук теперь казался ей ударом по наковальне, и даже чуть слышный скрип половиц под ногами вселял неуловимое беспокойство. Как будто она была вором, незаконно проникшим сюда и гуляющим по пустым коридорам, а бдительный охранник вот-вот схватит ее за руку. Но он спал на своем посту тремя этажами ниже, а больше здесь не было ни души, однако некое смутное чувство заставляло сердце Жюли биться учащенно. Она прибавила шаг и почти побежала – на цыпочках, стараясь не шуметь. В хитросплетении коридоров и лестниц она ориентировалась уже не хуже любого старожила, ноги сами несли ее вперед мимо кабинета мсье Мореля, гримерки Мадлен Ланжерар и реквизиторской, мимо знакомых стен с обвисшими обоями и низких мезонинов…
Но девушка обнаружила себя не у выхода, а возле маленькой двери, в которую вовсе не собиралась входить. Решительно толкнув ее, Жюли оказалась на огромной сцене, озаряемой мягким светом боковой лампы, которую кто-то по неосмотрительности оставил включенной. Она вошла в неяркий желтый круг, ослепленная и взволнованная, и вгляделась в черноту за пределами сцены. Там начинался партер, уходил в бесконечность, а пустые глазницы лож следили холодно и внимательно – сейчас здесь не было ни души, но уже совсем скоро зал наполнится, и почти две тысячи глаз обратятся к ней. Жюли сделала неуверенный шаг, затем еще один, оставив пятно света позади себя и растворившись в темноте. Ее охватила тайная радость от единения со сценой, чувство невероятной, почти интимной близости, заставляющее пульс биться в виске, а щеки краснеть. Жюли порывисто вздохнула. Это было так странно и в то же время волнующе, словно сцена ожила у нее под ногами, зал перестал казаться черной пропастью. На мгновение ей показалось, что тихая увертюра разлилась по театру, едва различимая на грани слуха, – этой мелодией открывали спектакль, и ею же, в более быстром и драматическом темпе, его заканчивали.