Таксопарк
Шрифт:
— А грит: Швеции отправляли, Швеции, — бормотала женщина. — Что ж это такое, Кость?
— А то! Жулик он! — гневно проговорил мужчина, с ненавистью глядя на парня. — По мордасам бы ему! Такие тыщи запрашивал, дороже новой. Прохиндей…
Это были звездные минуты Максима Макаровича Шкляра. В полном расположении духа он остановился у киоска и заказал большую кружку кваса. Пил медленно, с наслаждением. Густой терпкий квас нежно обволакивал горло, да так, что хотелось не глотать, а держать во рту, небом ощущая всю его прелесть.
— Не кислый? — спросили за спиной.
Шкляр обернулся и прищурил глаза в знак того, что квас отмщенный. Подошедший
Шкляр с сочувствием окинул взглядом мученическую фигуру и улыбнулся. Но в следующее мгновение улыбка застыла на его тощем лице. Он приблизил глаза к покрышке. Четкое клеймо в виде ромба с цифрой посредине не оставляло никаких сомнений — покрышка была казенная и принадлежала таксомоторному предприятию, на котором служил Максим Макарович…
— Продаете?
Но гражданин не обратил внимания на волнение Шкляра. Он поставил на землю тяжелые сумки и полез за деньгами.
— Сам купил.
Шкляр почувствовал, что не врет. Отпил еще два глотка, лихорадочно придумывая, что же предпринять. Но, так и не придумав, отвел кружку от лица.
— Резина-то ворованная.
— Ну и что? — моментально, даже с охотой, отозвался гражданин. — Меня самого прошлой ночью разули — колесо унесли. Экая невидаль: ворованная… Может, моя и есть.
— Статья существует.
— А хоть целая книга. Мне-то что?
— Привлечь можно. Скупка краденого.
Рука гражданина, протянутая к продавщице, замерла в воздухе.
— А вы вначале докажите!
— И доказывать нечего. — Шкляр уловил растерянность и приободрился. — Вот! Глядите! Клеймо таксопарка.
Гражданин запрокинул голову и вытянул шею, чтобы разглядеть место, на которое указывал Шкляр. Но так ничего и не увидел, а снять с себя покрышку он опасался. Чувство тревоги уже вползло в его сознание. Он враждебно смотрел на старика. Что это за фрукт? Мало ли их тут ходят на барахолке, переодетых…
— Послушайте. Что вы ко мне привязались? — Он вернул медяк обратно в карман и подхватил сумки. — Кваса попить не дадут. Вы бы лучше жуликов ловили… Вон у дерева стоит. Голубой «Москвич». У него полный багажник причиндалов от «Волги»…
Шкляр больше не слушал. Правда, мелькнула мысль, что хорошо бы гражданина свидетелем прихватить. Да не пойдет. Какая там совесть, когда собственный автомобиль разутый стоит…
Хозяин голубого «Москвича» — молодой человек в больших дымчатых очках — раскуривал сигарету. В раскрытом багажнике лежала новая волговская резина.
— Продается, продается, — не отводя глаз от сигареты, произнес молодой человек. — А коробка не нужна? Есть и коробка. Лишнего не возьму, ехать пора.
Не зная сам почему, Шкляр отвернул лицо в сторону и шагнул к багажнику. Фирменное клеймо четким ромбом было выжжено на буртике покрышки. Собственность таксомоторного предприятия. На сизом корпусе коробки передач он увидел три глубокие насечки. Специальная метка, принятая в парке для дефицитных агрегатов… Но как же задержать этого молодца? Чуть вспугнешь — тот на колесах: ищи ветра в поле.
— Почем покрышка?
— За сотню отдам. Дешевле, чем в магазине.
— А стартера нет… для «Москвича»?
— Для «Москвичей» не держим.
Шкляр отошел. Казалось, сердце сейчас выскочит из его впалой груди…
Края овального зеркала, точно
Он слышал, как хлопнула входная дверь с характерным прищелком замка.
Ушла.
Но возвращаться в комнату не хотелось. Казалось, что звуки голоса Марины сейчас затаились и только ждут появления Тарутина, чтобы выскочить и вонзиться в него трескучей очередью… Он никак не ожидал ее прихода в восемь утра. И резкий звонок его удивил и напугал. Подумал: телеграмма от матери из Ленинграда. У нее такое здоровье, что ко всему надо быть готовым. Но едва он открыл дверь, как в коридор ворвался голос Марины, полный упрека и негодования… И лишь затем показалась сама Марина с копной черных, перекинутых на грудь волос, перехваченных у затылка красной лентой.
Стремительно миновав коридор, она вошла в комнату, чтобы наверняка убедиться, что там никто не скрывается, и лишь потом обернулась к Тарутину, обхватила ладонями его голову и, притянув, громко и коротко поцеловала, точно отсалютовала, точно награждала за то, что он ее ни с кем не обманывает. А Тарутин с тоской подумал, что все это надо кончать. И немедленно… Если сейчас не покончить, это будет продолжаться еще долго. Он не видел Марину давно. Не звонил. И вот она сама пришла к нему. Только с ее взбалмошным характером можно врываться в такую рань. Наверно, еще вчера вечером она, не видя Тарутина, и не думала о нем. А утром вдруг ей захотелось его увидеть…
— Послушай, Марина, нам надо серьезно поговорить.
— Запри дверь, дует. И я продрогла.
Тарутин вышел в коридор. Запер дверь. А когда вернулся, Марина уже была в постели. Непостижимо, как она все быстро делает…
— Нам надо поговорить, Марина.
— Прекрасно. Я подвинусь… И учти, мне надо успеть на работу.
Тарутин стоял посреди комнаты. В спортивном трикотажном костюме, который он успел натянуть на себя, услышав звонок…
Он видел, как одеяло вздыбилось на ее высокой груди и волосы сползли с подушки, блестящие и черные. Еще немного, и он уступит не только Марине… но и себе.
— Послушай, Марина…
— Господи, какой ты зануда. Не могу понять, что я в тебе нашла? Как ты справляешься с этой оравой шоферов?
— Плохо справляюсь… Притягательность наших с тобой отношений была в том, что мы не навязывали себя друг другу…
— Ты еще долго будешь болтать?
Марина рассерженно отвернулась к стене.
Сейчас или никогда!
Тарутин вышел в ванную комнату и запер дверь. Несколько минут он стоял, пытаясь справиться с волнением. Затем осторожно, будто боясь спугнуть давящую тишину, присел на край ванны. Тишина становилась все невыносимей. Казалось, она подталкивала Тарутина к двери… Он поднялся, открыл кран и подставил ладонь. Так он простоял довольно долго. Падающая в ладонь упругая струйка теперь удерживала его в ванной комнате точно магнитом. И когда хлопнула за Мариной входная дверь, Тарутин еще некоторое время продолжал держать ладонь под краном… Ему стало жаль Марину. Не надо было так резко, грубо. Столько лет тянулась их связь — хотя бы в память об этом. Однако все, что посылает человеку судьба, оценивается в зависимости от настроения в данную минуту. А настроение у Тарутина было неважное. Этот тридцативосьмилетний мужчина казался сейчас себе типичным неудачником. Широко расставленные темные глаза смотрели в зеркальное отражение, словно Тарутин наблюдал за каким-то незнакомцем, по странной случайности повторяющим все его движения…