Сыщик
Шрифт:
— Интересная махина, — сказал Бестужев, чтобы ее приободрить.
— Да уж конечно! — грустно улыбнулась Илона. — Самое смешное, что она и работает… то есть не работает, конечно же, но в действие приводится…
Она подошла к черной эбонитовой доске на стене, уверенно опустила рубильник с деревянной ручкой. Что-то басовито, надрывно загудело, послышался скрежещущий визг (Бестужев хотел из предосторожности отодвинуться подальше, но Илона осталась на месте, и он не рискнул показаться трусом). Гудение усилилось, стало ровным, огромная шестерня колыхнулась и медленно пришла в движение, стала набирать обороты. Одна за другой большие и маленькие шестеренки, дернувшись, начали вращаться, размеренно,
— Действует, как видишь, — сказала Илона, печально кривя губы в детской почти обиде. — Вот только толку от нее нет никакого, не собирается она ничего и никого во времени перемещать…
— Все равно занятная вещь, — сказал Бестужев. — Я бы у себя в особняке такую поставил, курьеза ради.
— Нет уж, я ее никому не отдам и не продам, — сказала Илона. — Пусть стоит под замком, как памятник моему глупому легковерию. Ключ только у меня, получается, как в сказке о Синей Бороде — запертая комната, хранящая страшную тайну властелина замка.
— Жаль, что мне не удастся увезти из Вены какой-нибудь технический курьез, — сказал Бестужев, видя великолепную возможность повернуть разговор в нужном направлении. — В Петербурге и в Берлине мне повезло. Забавные аппараты попались, совершенно бесполезные, но веселящие гостей…
Илона подняла рубильник. Понемногу останавливались шестеренки, перестали перемещаться вверх-вниз шары, незадачливое детище неведомого изобретателя-шарлатана вновь выглядело мертвым нагромождением железа.
— Ну, делу легко помочь, — сказала Илона самым обыденным тоном. — Вадецкий как раз привез ко мне одного забавного изобретателя, он придумал что-то вроде кинематографа, только это не совсем кинематограф… В одной комнате устанавливается объектив, а в другую по проводам передается изображение того, что там происходит: цветное, четкое… Занятная игрушка, но она мне быстро надоела, скучно стало…
— И куда ты ее дела? — спросил Бестужев, затаив дыхание.
— Я этот аппарат вместе с изобретателем уступила Руди фон Гессеру, — сказала Илона так же обыденно. — Он был у меня, очень заинтересовался, вот я и отдала без всякой жалости, мне самой аппарат надоел…
Насколько мог небрежно Бестужев произнес:
— Любопытно было бы посмотреть. Я очень интересуюсь кинематографом, у меня есть несколько аппаратов…
— Это не совсем кинематограф. Ты видишь в стеклянном ящике все, что происходит в соседней комнате… в общем, там, где установлен объектив…
— Все равно это, должно быть, интересно…
— Да, поначалу. Но прискучит быстро. Если хочешь, я телефонирую Руди, поедешь к нему в гости и сам посмотришь. Я скажу, что ты мой друг, это ведь будет чистая правда…
— И далеко ехать?
— Ну что ты, он сейчас в своем венском особняке.
Ну, наконец-то! Снова обозначился след… и пускаться по нему следовало незамедлительно, потому что весьма опасные конкуренты так и наступали на пятки…
Илона безмятежно продолжала:
— Можешь поехать с Луизой, она тоже заинтересовалась этим аппаратом и хотела его посмотреть. Журналистка, сам понимаешь, они в Америке любят разные диковины и курьезы…
Вот теперь у Бестужева не осталось никаких сомнений, что эмансипированная заокеанская гостья профессора Клейнберга и мисс Луиза, столь прекрасно владевшая
Илона, еще раз бросив печальный взгляд на несостоявшуюся машину времени, направилась к выходу. Бестужев пошел следом, обуреваемый жгучим нетерпением: так и подмывало кинуться из особняка сломя голову в поисках неведомого Руди — но об этом, разумеется, и речи быть не могло, ни один воспитанный человек так себя вести не будет…
— Я, к сожалению, с тобой поехать не смогу, — сказала Илона с какой-то очень уж загадочной улыбкой. — Приличия не позволяют. Насколько я знаю шалопая Руди, он с аппаратом развлекается так, что дамам там появляться не стоит…
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
НОВЫЕ ОСЛОЖНЕНИЯ
Бестужев шагал по дорожке, вымощенной с исконно немецким тщанием. Особняк уже скрылся за вековыми деревьями парка, солнце поднялось довольно высоко. Сказать по совести, никаких особенных моральных терзаний из-за того, что неожиданно стал случайной игрушкой взбалмошной светской красавицы, он не испытывал по свойственному ему в жизни здоровому цинизму. Во-первых, все пошло на пользу делу, а во-вторых, некоторые, что греха таить, многое бы отдали за то, чтобы оказаться на его месте. И воспоминания у него остались самые приятные: он был провожаем тепло и сердечно, с поцелуями и заверениями, что ничего на этом не кончается, а лишь начинается, он мог теперь явиться к нынешнему хозяину Штепанека, ссылаясь на рекомендацию Илоны, и, наконец, сейчас к воротам должен был подъехать экипаж, специально госпожой графиней отряженный, чтобы увезти его из этого загородного района к местам гораздо более, как выражаются ученые люди, урбанизированным.
Вот только… Каким бы приятным (и полезным для дела) ни оказалось приключение, он предпочел бы, чтобы на месте Илоны была совсем другая особа. Которая в данный момент пребывала от него на расстоянии нескольких тысяч верст.
Но что тут поделать? Таня, Танечка Иванихина для него сейчас словно бы пребывала на Луне. Или ином отдаленном небесном теле, сообщение с коим существует только в фантастических романах. Он покидал Шантарск в такой спешке, что и речи не было уговорить кого-то передать ей хоть краткую прощальную записочку. Писать ей из Петербурга было бы предприятием, заведомо обреченным на провал: папенька-сатрап, никаких сомнений, изничтожил попавшее бы ему в руки письмо в три секунды. А своего петербургского адреса он Тане как-то не удосужился сообщить — никто не мог предполагать такого финала.
Самым разумным было бы выкинуть ее и из сердца, и из памяти, навсегда и бесповоротно. Иванихин насчет свадьбы не шутил — а сама Таня живой человек, не персонаж сентиментального романа, из-под венца не сбежит и безбилетной пассажиркой на тендере транссибирского экспресса в Питер к нему не заявится. И это вовсе не означает, что она плохая, дурная, скверная. Просто-напросто они все обитали в реальном мире, к сентиментальным романам имевшем отношение самое отдаленное. И потому надлежало принимать спокойно…
Он встрепенулся и поднял голову, заслышав демонстративное громкое покашливание. У крылечка флигеля (судя по виду, предназначенному для отдыха не самых почетных гостей) переминался с ноги на ногу Вадецкий с видом одновременно решительным и униженным. Бестужев все понял.
— Доброе утро, — сказал он с легкой усмешкой. — Вышли напомнить, что за мной числится некий должок? А вы уверены, что он за мной числится?
— Ну как же! — сказал Вадецкий с видом игрока, поставившего все на карту. — Меж нами возникла четкая договоренность…