Сын зари
Шрифт:
— Нет, нельзя такое дело доверить женщине, — вмешался Стас, — ибо ты есть неверный и нечистый сосуд греха…
— А ты просто дурак, уяснил? — Дина свирепо глянула на лысого.
— Кто еще тут какой сосуд, это неизвестно, — вмешался Федор. — Пусть девчонка забирает, я не против.
— Держи. — Серега протянул ей пакет.
— А нам нужно помощь искать, — продолжил Федор, не обращая внимания на надувшегося от обиды, красного Стаса. — Мы знаем, что какие-то люди за Родионова, у реки живут. У Сенной нас разок
— Вот и иди с ней, всссыы, — буркнул лысый.
— И пойду, — спокойно согласился Федор. — Мы направимся к берегу, и вдоль него к центру…
— А я тогда что, в Печеры? — Злость исчезла с лица Стаса, на нем появилась неуверенность.
— Выходит, так, — кивнул Серега. — Надеюсь, сообразишь, чего сказать.
— О майоре и его «возрождении цивилизации» слышали наверняка многие, да. — Федор задумчиво огладил подбородок. — Кто не слышал, тем нужно поведать, и в красках. Но не забыть и о том, чему учил нас посланник.
— Не учил, а продолжает учить, пусть даже его нет с нами! — возразила Дина. — Примером, словами, духом!
Глаза ее горели, лицо, обычно бледное, раскраснелось, и видно было, что девушка готова что в огонь, что в воду.
— Это верно, — подтвердил Федор, а Стас, демонстративно отвернувшись, еще раз сделал Омовение Светом.
— Надо договориться, где и когда встречаемся, — подытожил Серега, поднявшись одним мягким и гибким движением.
— Прямо тут? — предложила Дина. — Место заметное.
Они находились на асфальтированной площадке перед супермаркетом «Евро», где из трещин в асфальте торчали молодые деревца, и стояли два проржавевших автомобиля. Рядом с ближайшим торчало несколько крупных мухоморов, на капоте грелась серая ящерица.
— Годится. — Стас вскочил. — Завтра на рассвете.
Бывший десантник кивнул, закинул за спину рюкзак и двинулся в сторону окруженной деревьями школы. Едва он скрылся из виду, как лысый развернулся и, не прощаясь, решительно затопал в противоположном направлении.
— Этот парень хочет быть святее самого Папы римского, — сказал Федор грустно. — Печально это.
— Я должна любить его как брата по вере, но не могу, — пожаловалась Дина.
— Тогда терпи. Иногда терпение может заменить любовь. Ты готова?
— Да, сейчас. — Девушка убрала записи в пакет, а его засунула в карман ветровки. — Пошли.
«Учить» Кирилла начали, когда они добрались до «камеры».
— Давай дубинку, — сказал один из конвойных.
— Э, зачэм? — тюремщик нахмурился. — Она твоэ, да?
— Я верну, — пообещал вояка, улыбаясь. И бывший журналист понял, что сейчас будет очень больно.
Второй конвойный хмурился,
— Ну, дэржи… — Тюремщик неохотно вытащил из петли на поясе резинотехническое изделие.
Конвойный взвесил дубинку в руке, а затем ударил так стремительно, что самого удара Кирилл не увидел. Хрустнуло в боку, стало трудно дышать, а перед глазами потемнело от охватившей все тело боли.
— Это за папу, — сказал экзекутор со смешком. — Сейчас будет за маму…
Второй удар пришелся на бедро, и то онемело. Затем досталось другой ноге. Кирилл не выдержал, застонал через сжатые зубы, попытался отступить, как-то уклониться, но ноги его не послушались.
— Может, хватит? — осведомился второй конвойный.
— Еще немножко, за дедушку, и за бабушку…
Куда пришлись эти удары, Кирилл не понял, он просто обнаружил, что лежит на боку, и зверски болит спина. Перед глазами все плыло и раздваивалось, он плохо понимал, где находится, мысли уплывали, чудилось, что сейчас войдет Мила и велит принять жаропонижающее, ему станет легче…
Кирилл немного пришел в себя, когда его взяли под мышки, и потащили.
Клацнула дверца «камеры».
— Подумай хорошо, пророк, — посоветовал экзекутор, улыбаясь. — Если понравилось, повторим.
И они ушли, громко топая по полу.
Кирилл провалился в болезненное, тяжелое забытье, а когда вынырнул из него, обнаружил, что рядом стоит и качает кудлатой головой тюремщик, а в руке у него пластиковый стаканчик.
— Э, попэй, да, — предложил он. — Еды дават запрэтили, но вода есть.
— Спа-спасибо, — родить это единственное слово оказалось сложнее, чем иного человека.
Кирилл смог сесть, отхлебнул теплой, отдающей ржавчиной жидкости. Попытался осознать, где болит сильнее всего, но не сумел — ныло все тело, будто синяки равномерно распределялись по торсу и конечностям.
— Спасибо, — повторил он. — Ты… Ты иди, а то заметят, накажут.
— И пуст! Оно мнэ надо? — Тюремщик засверкал глазами, замахал руками, демонстрируя знаменитый горский темперамент. — Нужна мнэ эта цывылызацыя, эсли такоэ творят, вэртэл я ээ восэмнадцат раз, и майора тожэ!
Кирилл помимо желания улыбнулся.
Тюремщик ушел, и он остался в одиночестве — лежать, понемногу приходить в себя. Через какое-то время ему стало плохо, нахлынула жаркая волна, разбилась на тысячи разноцветных капель, и он окунулся в каждую, попал одновременно в сотни разных ситуаций.
Увидел, как исхудавший священник, отец Павел, стоит на коленях, и плачет, и борода его трясется…
Увидел Дериева наколотым на толстую ржавую арматурину — лицо майора было удивленным…
Увидел совсем незнакомых людей, что окружали его плотным кольцом, и робко тянули руки…