Сын батрака
Шрифт:
После того как в августе они с Эрной целое воскресенье чистили кирпич, Франц заявил, что вся эта затея со строительством дома представляется ему кошмарной глупостью.
— Раньше надо было думать, — обрезала Эрна. — Если ты только сейчас сообразил, что не хочешь строиться, то, пожалуй, поздновато.
За лето Эрна очень изменилась. Она почти перестала смеяться, но Франца это не волновало, он и сам со всеми своими заботами забыл, когда последний раз смеялся. Она стала упрямой, и поначалу это его сердило. Но потом он понял, что ее упрямство — самозащита против непосильной
Изредка он вспоминал последнюю троицу и как все было у них с Эрной хорошо. В свои двадцать лет он вспоминал об этом, как сорокалетний вспоминает о событиях юности, — такими далекими казались ему те дни.
Он сожалел, что Эрну сейчас никак не расшевелить, а значит, не с кем ему строить воздушные замки; воздушные замки, которые через несколько лет могли бы стать явью. Как только дом будет готов, у него появится время на учебу, и прежде всего он воспользуется теми возможностями, о которых ему рассказывал Бенда. А там дальше видно будет. И в конце концов, есть ведь еще учитель Штадлер из Маттерсбургского профессионального училища, который тоже наверняка даст ему добрый совет.
На одного Бенду Франц не хотел полагаться. Он стал относиться к Бенде хуже, чем в первое время. Это получилось как-то само собой. Каждый из них был занят своим делом. Разница лишь в том, что дела Бенды интересовали и других рабочих, тогда как заботы Франца мало кого касались.
Франц сознавал свое бессилие. Раньше он, например, обращал внимание своих товарищей на то, как грейдер засыпает щебнем — кубометр за кубометром — размытые колеи на дороге, чтобы не застревали грузовики.
— С этим щебнем, который тут пропадает, я мог бы половину подвала забетонировать, — говорил Франц.
— А что толку шоферу грузовика от твоего подвала, если он тут забуксует, — возражали ему.
Франц изо всех сил старался быть таким, как прежде. Это ему не удавалось, и он хотел, чтобы другие по крайней мере понимали его. Чтобы хоть Бенда понимал.
Как-то в августе, когда он вместе с Эрной и своим отцом сколачивал из старых досок опалубку для лестницы в подвал, Франц надумал поговорить с Бендой, как бывало прежде, излить бригадиру душу.
Но в понедельник Бенды на работе не было.
— Он в отпуске, — сказал один из каменщиков.
— И он никого не предупредил?
— А чего тут предупреждать? Он каждый год в это время уходит в отпуск.
— Зато всегда присылает открытку, — вставил другой.
— Он уехал?
— Улетел, — сказал каменщик, — в Болгарию.
— Улетел, — повторил Франц. И подумал: «Можно было хоть словечко сказать, если уж в такую даль отправляешься».
В последующие недели Франц больше держался Хайниша, шофера автобуса. Он частенько садился на сиденье рядом с шофером, обычно пустовавшее. Почти все рабочие по дороге на работу спали. А клевать носом на переднем сиденье, у самого ветрового стекла, нежелательно.
Хайниш был человек словоохотливый, его очень устраивало, если рядом есть кто-то, с кем можно
Франца удивляло, почему Хайниш, который тоже строит одноквартирный дом, никогда не выглядит измученным. Однажды он спросил его об этом.
— Знаешь, — ответил Хайниш, — я всегда делаю только то, что легко. Ведь у меня есть квартира. Там, правда, тесновато, с нами живет еще моя дочь с мужем, но, пока они не завели ребенка, терпимо.
— А давно ты строишься?
— Уже седьмой год!
— Семь лет! — сказал Франц. — Значит, скоро дом будет готов.
— Я же тебе сказал, — возразил Хайниш, — я делаю только то, что легко.
— Тогда другое дело, — заметил Франц. — Выходит, тебе не приходится день и ночь ломать голову над этим дурацким домом.
— А зачем? — удивился шофер. — Для меня это вроде как хобби. И думать о доме мне приятнее, чем о чем-нибудь другом.
Франц покачал головой, он чувствовал, что тот его не понял.
— Разве можно сравнивать, — сказал он, — ты хочешь строить дом, а я должен, и притом как можно скорее. Потому что в моей комнате нет места для жены и ребенка. А у Эрны, вернее, у ее родителей, нет места для меня, понимаешь?
— Ну, мой дом тоже не сам по себе строится, — возразил Хайниш, не желавший умалять свои достижения.
— Конечно, не сам по себе, — сказал Франц, — но все-таки тебе легче. Если нет денег, ты можешь и подождать. А что делаю я? Я должен выкручивать себе мозги так, что скоро я, кажется, рехнусь. А потом приходится чистить старый кирпич, чтобы все-таки было из чего строить, хотя денег и нет. В фирме иногда опрокинут целый грузовик кирпича, и половина вдребезги. А ты хоть раз видел, что они с цементом выделывают?
Хайниш, сидя за рулем, иногда посматривал на Франца. А тут он не взглянул на него и не сказал ни слова.
— Достаточно надорвать мешок, — продолжал Франц, — и они уже выбрасывают его вон.
Хайниш снова промолчал. Это было странно, потому что обычно он за словом в карман не лез.
— Ты что, ни разу не видел? — спросил Франц.
— Я, знаешь ли, редко бываю на стройке, — уклончиво произнес Хайниш.
— Но это же каждому известно, — сказал Франц.
Ответа Франц опять не получил. Почему, он не знал, но ему это было безразлично. Какое ему, в конце концов, дело до чужого хобби!
Хайниш сделал вид, что внимательно следит за дорогой. Хотя она была почти пустынной. Франц, упершись коленями в приборную доску, закурил сигарету.
Лишь за несколько километров до Сент-Освальда шофер снова разговорился. Спросил, где находится участок Франца и как туда лучше добраться.
— Очень мне охота поглядеть, — сказал он.
— Пожалуйста, в любое время.
— Тогда я прямо сегодня заскочу, когда буду ехать мимо. У меня сегодня больше нет рейсов.
Франц согласился.