Святые Спиркреста
Шрифт:
Но не Теодора.
МОГЛА ЛИ ОНА ОПОЗДАТЬ?
Теодора никогда не опаздывает, но, на мой взгляд, логичнее было бы, чтобы Теодора опаздывала, а не отсутствовала. Мистер Амброуз приглашает нас сесть и рассказывает о том, чем мы будем заниматься в сентябре и октябре. Он раздает нам расписания, списки для чтения и буклеты с материалами, которые он хочет, чтобы
Я жду, что Теодора появится все это время, даже когда мистер Эмброуз завершает лекцию, поздравляя, а затем благодаря нас за участие в программе, даже когда он, наконец, увольняет нас.
В голове у меня роятся вопросы, когда я складываю пачку бумаг в свой ранец и встаю. Я отпускаю остальных и смотрю на мистера Эмброуза, который прислонился спиной к своему столу, сложив руки. Мы оба молчим, пока не остаемся одни.
— Где она? — спрашиваю я. Мой голос звучит низко и грубо, как будто я нездоров.
Я чувствую себя нездоровым.
Как будто в моих внутренностях разверзлась глубокая черная яма, и все внутри меня тонет.
— Теодора решила отклонить мое приглашение.
Лицо мистера Эмброуза как всегда спокойно, и трудно понять, реальны ли печаль и разочарование, которые я слышу в его голосе, или это проекция моих собственных эмоций.
— Почему? — Я хочу, чтобы мистер Эмброуз считал меня такой же, как он, — спокойной перед лицом любой ситуации, непоколебимой, как мрамор, — но, в отличие от него, я не могу сдержать эмоций в своем голосе. — Я не понимаю — она идеально подходит для этого, мы… — Я даже не знаю, что сказать, поэтому останавливаю себя и делаю глубокий вдох. — Я был уверен, что она согласится.
— Она не дала мне повода, — говорит мистер Эмброуз. — И она не обязана мне ее давать.
— Но вы знаете, не так ли? — Я пристально смотрю в лесные глаза мистера Эмброуза, глубоко посаженные на его серьезном лице, ища любую подсказку, любую информацию, которую я могу вытянуть из него. — С ней что-то не так, не так ли? Что именно?
— Закари, — глубокий голос мистера Эмброуза звучит торжественно, — жизнь Теодоры — ее собственная жизнь. Она имеет право принимать собственные решения, так же как и право на личную жизнь. Я предлагаю тебе поговорить с ней. Вы ее друг, она с тобой поговорит.
— Мистер Эмброуз, — я расстроенно рассмеялся, — быть другом Теодоры — все равно что стоять рядом с горой, а не вдалеке от нее. Неважно, как близко ты находишься, гора все равно остается горой. Ты никогда не доберешься до ее сердца, до того, что внутри.
— Теодора — не гора, Закари. Не таинственное существо с небес, не плотно сжатый цветок и не любая другая метафора, которую может придумать твой разум. Она — молодой человек, такой же, как и ты. У нее, как и у тебя, есть мечты, надежды, проблемы, ум, сердце и голос. Если ты беспокоишься о ней, позаботься о ней. Если у тебе есть вопросы о ней, задай их ей.
— А если она откажется мне что-то рассказывать?
Мистер
— Мой дорогой мальчик, она ничего тебе не должна. Любовь не бывает условной или транзакционной. Если ты действительно любишь кого-то, ты не можешь любить его меньше из-за того, что он не дает тебе того, чего ты хочешь. И уж точно нельзя ожидать, что они дадут тебе то, что ты хочешь, только потому, что ты их любишь. Так любовь просто не работает.
Мы с мистером Эмброузом молча смотрим друг на друга. Меня не смущает, что мистер Эмброуз говорит о любви. Он видит все, а моя любовь к Теодоре так же незаметна и неощутима, как бушующий ад.
Я даже не пытаюсь отрицать это.
Я знаю, что он все равно прав. Он очень умный человек и живет гораздо дольше меня. Его мудрости я доверяю безгранично.
С искренней благодарностью я покидаю его кабинет, твердо решив стать таким человеком, каким меня хочет видеть мистер Эмброуз: спокойным, собранным и зрелым. Я решаю пойти поговорить с Теодорой, быть собранным и внимательным, любой ценой избегать конфронтации и держать свои эмоции под контролем.
Моя решимость сохраняется до тех пор, пока я не поднимаюсь на верхний этаж библиотеки.
И тут я вижу Теодору.
И тогда все разумные мысли в моей голове исчезают.
Она сидит за своим обычным столом. Ее длинные волосы наполовину собраны в золотой когтеточка. На ней шалфейно-зеленый свитер, который кажется невероятно мягким, рукава длинные, почти до костяшек пальцев. Когда я подхожу к ней, она поднимает глаза от того, что пишет, и ее лицо становится маленьким и милым, как жемчужина.
Ее красота полностью меня растапливает. Она вытесняет из моей головы разумные мысли, а из уст — размеренные слова.
Я не хотел конфронтации, но мой голос звучит резким обвинением, когда я выкрикиваю вопрос, который так и жжет мне язык.
— Почему ты отказываешься быть в программе?
Наши взгляды встречаются. Незабудочная синева ее глаз подчеркнута нежно-розовым цветом теней. Ее лицо — фарфоровая маска, на хрупкой поверхности которой нет ни малейшего выражения.
Ее безэмоциональное спокойствие разжигает мое отчаяние, как бензин, брошенный в огонь.
Отложив ручку, она складывает руки на столе и слегка наклоняется вперед, чтобы одарить меня маленькой насмешливой улыбкой.
— Что это, Закари? — спрашивает она. — Это снова клинок и точильный камень? Ты боишься, что твой клинок затупится без камня моего разума?
Я сразу же понимаю, что она делает. Это резкое отклонение, замаскированное под удар. Она хочет создать впечатление, что наносит удар, хотя на самом деле лишь парирует его.
— Ты прекрасно знаешь, что это не так, — отвечаю я, сузив на нее глаза. — Любой точильный камень может заточить клинок. Ты нужна мне не для того, чтобы преуспеть в программе, а для того, чтобы я мог победить.